Ежевика-Энциклопедия - Вклад [ru]

Рабинович, Меир бен Довид Ицхак Айзик

2013-12-30T08:14:19Z

Gorozmey: /* Источники */

{{Остатье
| ТИП СТАТЬИ = 1
| АВТОР1 = Александр Городецкий
| АВТОР2 =
| АВТОР3 =
| СУПЕРВАЙЗЕР =
| ПРОЕКТ =
| ПОДТЕМА =
| КАЧЕСТВО =
| УРОВЕНЬ =
| ДАТА СОЗДАНИЯ =23/12/2013
| ВИКИПЕДИЯ =
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ =
}}

{{Философ
|имя = Меир бен Довид Ицхак Айзик Рабинович
|оригинал имени =
|портрет =
|размер =
|подпись =
|имя при рождении =
|гражданство =
|направление = Тора
|период = [[ XX век]]
|дата рождения = 1916
|место рождения = Вена
|дата смерти = 2006
|место смерти =
|школа =
|интересы = Хасидизм
|предшественники =
|последователи =
|идеи =
}}

'''Рав Меир бен Довид Ицхак Айзик Рабинович''' (1916, Вена — 2006) — раввин из [[США]].

== Биография ==

Сын ребе из Сколья, реб Меир родился в [[Вена|Вене]] в время Первой мировой войны.

Он провел три месяцев в лагере принудительного труда, откуда сбежал с помощью [[хасид]]ов из Сколья.

== Деятельность ==

Через некоторое время рав Меир прибыл в Нижний Ист-Сайд на Манхеттене, где вместе со своим братом открыл [[бейт-мидраш]] «Сколья».
Затем он вместе со своей женой и дочкой переехал к своему отцу в Вильямсбург.

В 1979 году ребе из Сколья умер.

Рав Меир отказался занять место [[ребе]], и вместо него новым ребе стал его зять, рав Рафаэль Гольдштейн.

== Источники ==

* Реб Мани Салтиэль [http://chinuch.org/Av.php Меир Рабинович {{lang-en|}}]
* [http://matzav.com/todays-yahrtzeits-and-history-19-20-av-3 Рав Меир Рабинович {{lang-en|}}]

{{Rabbi-stub}}

Кули, Яаков

2013-12-30T08:08:57Z

Gorozmey: /* Произведения */

{{Остатье
| ТИП СТАТЬИ = 1
| АВТОР1 = Александр Городецкий
| АВТОР2 =
| АВТОР3 =
| СУПЕРВАЙЗЕР =
| ПРОЕКТ =
| ПОДТЕМА =
| КАЧЕСТВО =
| УРОВЕНЬ =
| ДАТА СОЗДАНИЯ =22/12/2013
| ВИКИПЕДИЯ =
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ =
}}

{{Философ
|имя = Яаков Кули
|оригинал имени =
|портрет =
|размер =
|подпись =
|имя при рождении =
|гражданство =
|направление = Тора
|период = [[ XVIII век]]
|дата рождения = 1689/1690
|место рождения = Иерусалим
|дата смерти = 1732
|место смерти = Стамбул
|школа =
|интересы =
|предшественники =
|последователи =
|идеи =
}}

'''Рав Яаков Кули''' (1689, или 1690, Иерусалим — 1732, Стамбул) — турецкий раввин, выдающийся комментатор Пятикнижия и издатель священных книг.

== Биография ==

Родился в Иерусалиме. Его отец, рав Макир Кули — потомок старинного [[ашкеназ]]ского рода знатоков Торы с острова Крит, в 1688 году прибыл в [[Иерусалим]] и женился на дочери одного из духовных лидеров поколения рава Моше Ибн Хабиба, главного раввина города.
В 1696 году умер дед Яакова, знаменитый [[раввин]] Моше ибн Хабиб, а спустя еще несколько лет, в 1699 году, умерла и его мать.
Впоследствии отец вступил в новый брак — на этот раз он взял в жены дочь рава Йеhуды-Лейба, сына рава Эфраима а-Коhэна, автора книги «Шаар Эфраим».

Вскоре семья переехала в [[Цфат]], где Яаков изучал [[Тора|Тору]] у отца и у других мудрецов.

== Произведения ==

В 1714 году Яаков Кули прибыл в [[Стамбул]], намереваясь издать рукописи своего деда.

Здесь он стал ближайшим учеником главного раввина Стамбула рава Йеhуды Розанеса, а затем и [[даян]]ом в суде, возглавляемом его наставником.

В 1722 году он подготовил к печати и издал книгу своего деда "Капот Тамарим" (Пальмовые ветви), вскоре завоевавшую широкую популярность.

В 1727 году, после смерти рава Йеhуды Розанеса, рав Яаков Кули оказался обладателем рукописей cвоего наставника.
Уже в 1728 году он опубликовал сборник [[драш]]от (толкований) своего учителя, названный "Парашат Драхим" (Развилка дорог).

А в 1731 году вышел в свет сборник хидушим (аналитических заметок) рава Розанеса на [[Талмуд]] и на кодекс [[Рамбам]]а "Мишнэ Тора" — книга, получившая название "Мишнэ ла-Мелех" (Второй после царя), была издана в виде комментария к "Мишнэ Тора".
Эти две публикации, подготовленные равом Яаковом Кули, принесли его наставнику посмертную славу.

В том же 1731 году рав Яаков Кули издал еще одну книгу своего деда — "Эзрат Нашим" (Женская половина), посвященную актуальной в ту эпоху проблеме агунот (жен, мужья которых пропали без вести).

В виде приложения к этой книге он издал и сборник своих [[респонс]]ов и [[псак]]ов (законодательных выводов).

Рав Яаков Кули написал также трактат "Симаним дэ-Орайта" (Знаки Торы), в котором исследуются различия между запретами, содержащимися в самом тексте Торы, и запретами, введенными мудрецами.

== Комментарии на Пятикнижие ==

В течение многих лет рав Яаков Кули работал над основным своим произведением — комментарием на [[Пятикнижие]], предназначенным для самого широкого круга читателей.
Стремясь сделать комментарий максимально универсальным, он включил в него не только множество увлекательных преданий и классических толкований, но и целый ряд законодательных постановлений, регламентирующих выполнение повелений и запретов Торы.

В своих галахических рекомендациях рав Яаков Кули опирался, в первую очередь, на мнения сефардских законоучителей — рава Йосефа Каро, составителя кодекса [[Шульхан арух]] (Накрытый стол), и рава Хаима Бенбеништи, составителя кодекса "Кнессет hа-Гдола" (Великое собрание).
В то же время, во многих случаях он руководствовался законодательными решениями блистательной плеяды мудрецов Восточной Европы: рава Йоэля Сиркиса, рава Давида Алеви, рава Шабтая А-Коэна, рава Авраама Гомбинера (Маген Авраам) и рава Цви-Гирша Ашкенази (Хахама Цви).

Комментарий стал выдающимся произведением мусара — он богато орнаментирован нравоучительными притчами и этическими наставлениями, побуждающими читателей к безупречному служению Всевышнему.

Рав Яаков Кули написал свой комментарий на разговорном языке выходцев из Испании — [[ладино]], совмещавшем лексические элементы испанского языка и [[иврит]]а.

Книга получила название "Меам лоэз" (Из среды народа иноязычного) — эти слова были взяты из первого стиха сто четырнадцатого псалма Давида: «Когда выходил Израиль из Египта, дом Яакова — из среды народа иноязычного» (исход из Испании как бы сопоставлялся с исходом из египетского рабства).

В этой книге рава Яаков Кули, в сущности, продолжал давнюю семейную традицию — ведь еще двумя веками ранее его предок рав Яаков Ибн Хабиб, изгнанный в 1492 году из [[Испания|Испании]], составил сборник талмудических преданий и [[мидраш]]ей "Эйн Яаков" (Родник Яакова), так же предназначенный для народного чтения.

Рав Яаков Кули успел завершить лишь часть комментария, относящуюся к книгам [[Берешит]] и [[Шмот]] (до главы Трума).

Он умер в разгар работы над книгой — в Стамбуле в 1732 году, в возрасте 42 лет.

Используя рукописи рава Яакова Кули, книгу завершили другие мудрецы Стамбула — рав Ицхак из Агрисо и рав Ицхак Аргуити, сумевшие сохранить его стиль и его подход к материалу.
Комментарий ко всему Пятикнижию был впервые издан в 1777 году — с тех пор он многократно переиздавался, неизменно пользуясь любовью читателей.
Книга переведена на иврит и сегодня изучается в общинах всего еврейского мира.

== Источники ==

* [http://toldot.ru/tora/rabbanim/rabbanim_3427.html Раби Яков бар Макир Кули] (Из книги "Еврейские мудрецы", изд. Швут Ами)

== Ссылки ==

* Статья [http://ru.wikisource.org/wiki/%D0%95%D0%AD%D0%91%D0%95/%D0%9A%D1%83%D0%BB%D0%B8,_%D0%AF%D0%BA%D0%BE%D0%B2 Яков Кули. Еврейская энциклопедия Брокгауза и Ефрона ]

Рики, Эммануэль Хай

2013-12-29T21:08:41Z

Gorozmey: /* Биография */

Бернштейн, Моше

2013-12-29T17:46:23Z

Gorozmey: /* Деятельность */

Леви, Йеhуда бен Менахем

2013-12-29T17:37:59Z

Gorozmey: /* Источники */

Авраам Мордехай из Пинчова

2013-12-29T17:27:43Z

Gorozmey: /* Биография */

Перлов, Шломо Хаим

2013-12-29T16:36:30Z

Gorozmey: /* Ссылки */

Рав Цви Гирш из Лиска

2013-12-05T18:38:55Z

Gorozmey: /* Деятельность */

{{Остатье
| ТИП СТАТЬИ = 1
| АВТОР1 = Александр Городецкий
| АВТОР2 =
| АВТОР3 =
| СУПЕРВАЙЗЕР =
| ПРОЕКТ =
| ПОДТЕМА =
| КАЧЕСТВО =
| УРОВЕНЬ =
| ДАТА СОЗДАНИЯ =30/11/2013
| ВИКИПЕДИЯ =
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ =
}}

{{Философ
|имя = Цви Гирш из Лиска
|оригинал имени = {{lang-he|'''צבי הירש מליסקה'''}}
|портрет =
|размер =
|подпись =
|имя при рождении =
|гражданство =
|направление = Хасидизм
|период = [[ XIX век]]
|дата рождения = 1798
|место рождения = {{МестоРождения|Угель,Венгрия}},
|дата смерти = 1874
|место смерти = Лиска,Венгрия
|школа =
|интересы = Тора, Каббала
|предшественники =
|последователи =
|идеи =
}}

'''Рав Цви Гирш из Лиска''' (1798, Угель, Венгрия - 1874, Лиска, [[Венгрия]]) - венгерский раввин, один из лидеров [[хасидизм]]а в Венгрии.

== Биография ==

Рав Цви Гирш родился в Венгрии.

Был сыном ''цадик нистар'' - скрытого праведника - рабби Аарона из Угеля.

== Учеба ==

Изучал [[Тора|Тору]] у рабби Цви-Гирша из Бонихада.

Провел несколько лет в [[Хасидизм|хасидском]] суде рабби Моше из Угеля - Исмах Моше, который сыграл важную роль в его жизни.

Он также учился у известных хасидских авторитетов того времени, таких как рабби Исраэль из Рижина, рабби Меир из Перемышля, рабби Шалом из Бельз и других.

Тем не менее, основную роль в формировании его взглядов на жизнь сыграл рабби Хаим из Цанз.

== Деятельность ==

Когда рав Цви Гирш стал ребе из Лиска, рабби Хаим из Цанз стал его наставником, всячески поощрял его и помогал ему во всем.

В результате тысячи хасидов приезжали в Лиску, чтобы стать учениками рава Цви Гирша.

Ребе из Лиска был признан выдающимся знатоком Торы и [[Галахи]].

Рав Цви Гирш скончался в 1874 году в Лиске, Венгрия.

== Семья ==

Его преемником стал его сын, рабби Хаим Фридландер из Лиска, который пережил [[Холокост]] и поселился в Нью-Йорке, где основал хасидский центр с целью увековечить память хасидизма в Лиске.

== Труды ==

Рав Цви-Гирш – автор “Ах При Тева “ и “ hа-Йашар ве ha-Тов“.

{{Начало_работы}}

== Источники ==

* [http://rabbishimon.com/tzadikim/showz.php?p=liska.htm Рабби Цви Гирш из Лиска {{lang-en|}}]

Хенкин, Йосеф Элияhу

2013-12-05T18:35:33Z

Gorozmey: /* Биография */

Гилель из Парича

2013-12-05T18:32:32Z

Gorozmey: /* Биография */

{{Остатье
| ТИП СТАТЬИ = 1
| АВТОР1 = Александр Городецкий
| АВТОР2 =
| АВТОР3 =
| СУПЕРВАЙЗЕР =
| ПРОЕКТ =
| ПОДТЕМА =
| КАЧЕСТВО =
| УРОВЕНЬ =
| ДАТА СОЗДАНИЯ =30/11/2013
| ВИКИПЕДИЯ =
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ =
}}

{{Философ
|имя = рабби Гилель из Парича
|оригинал имени = {{lang-he|'''הלל מפריץ'''}}
|портрет =
|размер =
|подпись =
|имя при рождении =
|гражданство =
|направление = Хасидизм
|период = [[ XIX век]]
|дата рождения = 1795
|место рождения = {{МестоРождения|Белоруссия}}
|дата смерти = 1864
|место смерти = [[Херсон]]
|школа = [[Хабад]]
|интересы =
|предшественники =
|последователи =
|идеи =
}}

'''Гилель из Парича''' (1795, Хомец, [[Белоруссия]] - 1864, [[Херсон]], [[Украина]]) – раввин из Белоруссии.

== Биография ==

Рабби Гилель родился в городе Хомец, Белоруссия, в 1795 году.

Его отцом был рабби Меир Леви Малисов.

С ранних лет усиленно изучал [[Тора|Тору]] и достиг в этом больших успехов.

Рав Гилель из Парича скончался в 1864 году в Херсоне.

== Учеба ==

В 15 лет рабби Гилель обладал глубокими познаниями в Торе, [[Мишна|Мишне]], и [[Каббала|Каббале]].

Его наставником был рав Авраам-Дов из [[Овруч]]а - глава раввинатского суда [[Житомир]]а и автор книги "Бат Аин".

Затем учился у рава Мордехая из Чернобыля. В процессе учебы познакомился с [[хасидизм]]ом и решил стать последователем этого течения, начав изучать книгу [[Тания]].

Позже его учителем стал рав Залман Зезмир, и именно он окончательно склонил рабби Гилеля стать хасидом [[Хабад]]а.

Вскоре рабби Гилель переезжает к [[Цемах-Цедек]]у и становится его хасидом.

== Деятельность ==

В 1818 году Цемах-Цедек поручает ему важную миссию - собирать деньги для выкупа пленных евреев, а также снабжать солдат-евреев кошерной пищей.

Изначально рабби Гилель проживал в городе Парич недалеко от [[Бобруйск]]а. Когда же раввин Бобруйска Барух Мордехай уехал в [[Эрец-Исраэль]], местная община пригласила его на должность раввина и главы религиозного суда.

== Семья ==

Сын рабби Гилеля - рав Залман - умер при его жизни , и после него остался сын Пинхас, которого рабби Гилель растил как своего сына. Тестем Пинхаса был рав Рафаэль-Мордехай Шнеерсон - правнук [[Алтер Ребе]].

== Труды ==

Рабби Гилель написал много трудов по хасидизму, большая часть из которых были опубликованы уже после его смерти. Среди них:

"Имрей ноам" (Вильно, 1876), "Ликутей биурим" (Варшава, 1868), "Маамарей иштатхут" (Бруклин, Нью-Йорк, 1951), "Пелех а-римон" (Вильно, 1887; Полтава, 1918) - произведения, проникнутого глубокой [[Хасидизм|хасидской]] мыслью, "маамарим" в книге "Натив Раши" (Иерусалим, 1918).

{{Начало_работы}}

== Ссылки ==

* [http://www.moshiach.ru/books/avtors/5786.html Как искали могилу праведника рабби Гилеля из Парича]

== Источники ==

* [http://www.jewish.ru/tradition/actual/story/2013/10/news994321595.php Зачем хасиду в Лейпциг?!]
* [http://romanovka.nm.ru/zadik.html Цадик из Белоруссии]

Шапира, Натан Нота

2013-12-05T18:31:29Z

Gorozmey: /* Биография */

{{Остатье
| ТИП СТАТЬИ = 1
| АВТОР1 = Александр Городецкий
| АВТОР2 =
| АВТОР3 =
| СУПЕРВАЙЗЕР =
| ПРОЕКТ =
| ПОДТЕМА =
| КАЧЕСТВО =
| УРОВЕНЬ =
| ДАТА СОЗДАНИЯ =30/11/2013
| ВИКИПЕДИЯ =
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ =
}}

{{Философ
|имя = Натан Нота Шапира
|оригинал имени = {{lang-he|'''נתן נוטה שפירה'''}}
|портрет =
|размер =
|подпись =
|имя при рождении =
|гражданство =
|направление = Каббала, еврейская философия
|период = [[ XVII век]]
|дата рождения = 1585
|место рождения = {{МестоРождения|Польша}},
|дата смерти = 1633
|место смерти =
|школа = [[Краковская иешива]]
|интересы = [[Тора]], [[Каббала]].
|предшественники =
|последователи =
|идеи = Каббала
}}

'''Шапира, Натан Нота''' (1585 - 1633) – польский [[раввин]], известный [[каббалист]].

== Биография ==

Рав Натан Нота Шапира родился в [[Польша|Польше]].

Сын рава Шломо Шапира, и внук рава Матитьягу бен Йосефа Триве из [[Прованс]]а, которого король Чарльз V назначил главным раввином [[Париж]]а.

Его дедом по отцовской линии был известный раввин Натан Шапира I, раввин [[Гродно]] (умер в 1574 году), автор нескольких ученых трудов.

Семья Шапира происходит из немецкого города Шпейер, откуда основатель семьи бежал во время Первого крестового похода в 1096. [[Шпейер]] занимал весомое место в истории евреев Германии в период средневековья.

Происхождение фамилии Шапира также связано с названием города Шпейер.

Выросший в семье раввинов, рав Шапира с ранних лет изучал [[Талмуд]] и комментарии к нему, и достиг в этом значительных успехов.

Рав Натан Нота Шапира скончался в 1633 году.

== Образование ==

Рав Шапира получил образование в Кракове, в котором в тот период времени проживало много известных раввинов, из-за чего [[Краков]] заслуженно считался центром еврейского образования. Такая атмосфера благотворно сказывалась на его образовании.

Там же он женился на дочери Моше Йеклиса, известного горожанина.

== Деятельность ==

В 1617 году в возрасте 32 лет рав Шапира занял пост главы ешивы в Кракове, заменив на этом посту умершего Моше Марголиса.

Параллельно с этим он читал проповеди для прихожан синагоги по субботам.

== Семья ==

У рава Шапира было было двое сыновей - Шломо и Моше Шапира. Оба, как и отец, стали раввинами.

Наиболее известным был рабби Шломо Шапира. В молодом возрасте он был избран на пост раввина и главы ешивы в Сатанове.

Рав Шломо Шапира погиб во время еврейских погромов Богдана Хмельницкого на [[Украина|Украине]] в 1648-1649 годах.

== Труды ==

Натан Шапира – автор “Мегалех Амукот“ и “Ранав Офаним“.

{{Начало_работы}}

== Источники ==
* [http://www.lechaim.ru/ARHIV/154/shpiro.htm Рабби Натан Шапиро, краковский каббалист XVII века]

Вертхаймер, Шимшон

2013-12-05T16:41:19Z

Gorozmey:

{{Остатье
| ТИП СТАТЬИ = 1
| АВТОР1 = Александр Городецкий
| АВТОР2 =
| АВТОР3 =
| СУПЕРВАЙЗЕР =
| ПРОЕКТ =
| ПОДТЕМА =
| КАЧЕСТВО =
| УРОВЕНЬ =
| ДАТА СОЗДАНИЯ =30/11/2013
| ВИКИПЕДИЯ =
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ =
}}

{{Философ
|имя = рав Шимшон Ветхаймер
|оригинал имени = {{lang-he|'''שימשון ורטחימר'''}}
|портрет = Шимшон Вертхаймер.jpeg
|размер =
|подпись =
|имя при рождении =
|гражданство =
|направление = Тора
|период = [[ XX век]]
|дата рождения = 1658
|место рождения = {{МестоРождения|Вормс, Германия}}
|дата смерти = 1724
|место смерти = Вена, Австрия
|школа =
|интересы = Филантропия
|предшественники =
|последователи =
|идеи =
}}

'''Шимшон Вертхаймер''' (1658, Вормс, Германия -1724, Вена, [[Австрия]]) - немецкий раввин, филантроп.

== Биография ==

Родился в Вормсе, [[Германия]].

Учился в ешивах Вормса и Франкфурта.

В 1684 году он женился на дочере раввина из Манхайма и переехал в [[Вена|Вену]].

Рав Шимшон Вертхаймер умер в 1724 году в Вене.

== Деятельность ==

В течении короткого времени он стал самым богатым евреем того времени.

Занимал пост министра финансов при австрийских императорах Леопольде I, Иосифе I, и Карле IV.

== Помощь еврейским общинам ==

В обмен на свои услуги, рав Вертхаймер просил лучшее лечение для своих собратьев-евреев по всей Австро-Венгерской империи.

Он отстаивал право евреев жить в крупных городах, в том числе в Вене и во Франкфурте.

Также он спас евреев Ротенберга от изгнания, и вмешался, когда подобная угроза нависла над евреями Вормса и Франкфурта.

Рав Вертхаймер являлся [[талмид-хахам]]ом и помог основать 40 общин в [[Венгрия|Венгрии]].

Он основал и финансировал [[ешива|ешиву]] во Франкфурте, и поставил своего зятя, рава Моше Канна, во главе ешивы.

В Вене им был основан [[бейт-дин]].

В 1712 году он перестроил город Никольсбург, который сгорел в результате пожара.

Рав Вертхаймер также отвечал за сбор финансовых средств со всей Европы, которые затем переправлялись в [[Эрец-Исраэль]].

== Труды ==

Шимшон Вертхаймер оставил после себя комментарии на Тору, [[мидраш]]и, и труды по [[Каббала|Каббале]].

{{Начало_работы}}

== Источники ==

* [http://www.geni.com/people/Rav-Wertheimer/6000000008673118449 Рав Шимшон Вертхаймер {{lang-en|}}]
* [http://www.chabad.org/library/article_cdo/aid/112291/jewish/Rabbi-Samsons-Great-Escape.htm Самсон Верхаймер {{lang-en|}}]

Рубин, Шауль бен Шмуэль Аарон

2013-12-05T16:39:18Z

Gorozmey: /* Труды */

Падва, Ханох Хених Дов

2013-12-05T16:36:57Z

Gorozmey: /* Семья */

Ганцвайг, Мордехай бен Йона

2013-12-05T12:58:59Z

Gorozmey: /* Источники */

{{Остатье
| ТИП СТАТЬИ = 1
| АВТОР1 = Александр Городецкий
| АВТОР2 =
| АВТОР3 =
| СУПЕРВАЙЗЕР =
| ПРОЕКТ =
| ПОДТЕМА =
| КАЧЕСТВО =
| УРОВЕНЬ =
| ДАТА СОЗДАНИЯ =30/11/2013
| ВИКИПЕДИЯ =
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ =
}}

'''Мордехай бен Йона Ганцвайг''' (XX век) - американский раввин.

== Биография ==

Преемник своего отца, рав Мордехай оказал большое влияние на развитие и рост религиозной общины Лос-Анджелеса.

== Деятельность ==

Его [[синагога]] служила домом для [[Колель|колеля]] Лейквуда в [[Лос-Анджелес]]е в течение первых 13 лет.

Рав Ганцвайг играл важную роль в соблюдении [[кашрут]]а в общине.

== Семья ==

Его брат, рав Хаим Ганцвайг, был духовным лидером “Мешивта Тиферет Иерушалаим“ в [[Нью-Йорк]]е.

{{Начало_работы}}

== Источники ==

* [https://www.chazaq.org/?section=articles&categoryId=51&articleId=665 Рав Мордехай бен Йона Ганцвайг {{lang-en|}}]

Гринвальд, Йосеф бен Яаков Йехезкель

2013-12-05T11:53:10Z

Gorozmey:

{{Остатье
| ТИП СТАТЬИ = 1
| АВТОР1 = Александр Городецкий
| АВТОР2 =
| АВТОР3 =
| СУПЕРВАЙЗЕР =
| ПРОЕКТ =
| ПОДТЕМА =
| КАЧЕСТВО =
| УРОВЕНЬ =
| ДАТА СОЗДАНИЯ =30/11/2013
| ВИКИПЕДИЯ =
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ =
}}

'''Йосеф бен Яаков Йехезкель Гринвальд''' из Пупы (XX век) – раввин.

== Биография ==

Сын предыдущего ребе Пупы, автора “Вайягед Яков“, и внук рава Моше Гринвальда из Чуста, автора “Аругас hа-Босем“.

== Труды ==

Йосеф Гринвальд – автор “Вайехи Йосеф“.

{{Начало_работы}}

== Источники ==

* [http://chinuch.org/Av.php Йорцайт праведников {{lang-en|}}]

Файл:Шимшон Вертхаймер.jpeg

2013-12-01T14:24:39Z

Gorozmey: Category:

[[Category:]]

Файл:Йосеф Элиягу Хенкин.jpeg

2013-12-01T14:11:19Z

Gorozmey: Category:

[[Category:]]

Хавкин, Давид

2013-12-01T10:20:07Z

Gorozmey:

{{О_статье
|ТИП СТАТЬИ=1
|СУПЕРВАЙЗЕР=
|УРОВЕНЬ=
|КАЧЕСТВО=
|АВТОР1= Александр Городецкий
|АВТОР2=
|АВТОР3=
|ВИКИПЕДИЯ=
|ПРОЕКТ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|ПОДТЕМА=
|ДАТА СОЗДАНИЯ=03/06/2013
}}

[[Файл:David-1970-Israel.jpg|250px|right|thumb|Давид Хавкин]]

'''Давид Хавкин''' (1930, Москва, Россия, — 2013, Израиль) — [[узник Сиона]], один из лидеров Сионисткого движения в СССР в 1950-60-е годы.

== Биография ==

Давид Хавкин родился в 1930 году в Москве в семье бывшего нэпмана. В семье Хавкиных придерживались традиционного еврейского образа жизни. Отец Хавкина, Моисей, старался на все праздники посещать [[Синагога|синагогу]].

Впервые Хавкин столкнулся с проявлениями [[антисемитизм]]а, еще учась в школе. По окончанию школы он поступил в Московский Институт транспорта, благодаря чему смог избежать призыва в армию. Оттуда он перевелся в Пензенский политехнический институт, а затем — в Московский полиграфический институт на механический факультет, который окончил в 1955 году.

Хавкин с юности занимался [[сионизм|сионисткой]] деятельностью. Ему было 18 лет, когда собравшиеся у [[Московская Хоральная Синагога|Большой Московской синагоги]] евреи приветствовали первого посла Израиля в СССР [[Голда Меир|Голду Меир]], и Давиду принадлежит единственный снимок этого исторического момента, который попал в свободный мир.

В 1958 году был арестован за антисоветскую деятельность и осужден на 5 лет, в 1961 году был досрочно освобожден.

После освобождения продолжал активно заниматься сионисткой деятельностью: организовывал встречи в синагоге, изучение иврита, распространял информацию об Израиле.

В 1969 году выехал в Израиль. Находясь в Израиле, принимал активное участие в движении за выезд советских евреев.

Скончался 9 апреля 2013 года в возрасте 83 лет в Израиле.

== Деятельность ==

Хавкин с детства знал [[идиш]]. Дед и отец брали его с собой в синагогу на все праздники, благодаря чему он с ранних лет имел глубокие познания в [[иудаизм]]е.

Позднее, учась в институте, Давид сплотил вокруг себя еврейских студентов, которые обращались к нему, чтобы узнать о еврейских традициях и праздниках. Именно от него многие из них впервые узнали, что такое [[Пурим]], [[Йом-Кипур]] и многие другие еврейские понятия.

Летом 1957 года в Москве проходил Международный фестиваль молодежи и студентов, во время которого Давид впервые встретился с молодыми израильтянами. Полученные от них материалы помогли еще более значительно усилить деятельность нелегальной сионисткой ячейки в Москве.

Давид начал ездить по разным городам СССР, где встречался с евреями, жадно ловившими информацию об Израиле. Хавкин и его соратники совершили несколько поездок на Кавказ, чтобы познакомиться с тамошними еврейскими общинами.

Уже находясь в заключении в лагере, Хавкин вместе с другими узниками Сиона — [[Мазур, Давид|Давидом Мазуром]], [[Бродецкая, Тина|Тиной Бродецкой]], [[Рубин, Анатолий|Анатолием Рубиным]], [[Подольский,Борис|Борисом Подольским]] — продолжал активно заниматься сионисткой деятельностью, привлекая к ней тех евреев, которые до этого держались нейтрально. После освобождения Хавкин продолжил активную деятельность, прежде всего среди молодежи. Он активно боролся за выезд советских евреев в Израиль, организовывал встречи на конспиративных квартирах и проводы отъезжающих, наладил выпуск и распространение самиздата.

У старшего поколения был застарелый страх перед властями, поэтому Давил сосредоточился на работе с молодыми. Он был харизматической личностью, и, глядя на него, люди освобождались от чувства страха, не стыдились своей национальности. Тех, кто присоединялся к движению, он убеждал делиться полученной информацией с другими евреями, и число активистов стремительно росло.

Под влиянием победы Израиля в [[Шестидневная война|Шестидневной войне]] и благодаря подпольной деятельности Хавкина и его соратников, в праздник [[Симхат Тора]] 1967 года к Московской синагоге пришли 20 000 евреев.

В августе 1969 года он стал одним из главных инициаторов создания подпольного Координационного комитета активистов еврейского движения различных городов СССР. Влияние Давида Хавкина на еврейскую улицу стало столь сильным, что в сентябре 1969 года власти выдали ему разрешение на выезд в Израиль, надеясь тем самым ослабить еврейское движение, однако созданная им и его соратниками инфраструктура послужила основой для продолжения и роста еврейской активности.

По свидетельству активистов алии 60-х годов и исследователей еврейской иммиграции тех лет, Хавкину принадлежала ведущая роль в процессе еврейского пробуждения в Советском Союзе.

В Израиле Давид продолжал участвовать в борьбе за массовую репатриацию евреев и их обустройство на своей земле. В 1977 году он был одним из основателей поселения [[Гиват-Зеев]] в [[Самария|Самарии]], где прожил 33 года.

== Воспоминания о Хавкине ==

[[Подольский, Борис|Лидия Подольская]]:

<blockquote> В Риге и Вильнюсе сионистские группы действовали как минимум с 1948 года. В 1950-тые активисты сионистской активности в СССР начали активно распространять сионистские идеи в Москве (Хавкин, Подольские), в Минске (Анатолий Рубин), в Киеве, в Питере и т. д. Хавкин был первым в 50-х годах в Москве, кто организовавшим большие группы еврейской молодежи, танцующей и поющей еврейские песни на улицах в центре Москвы. Старался заражать их своей мечтой об Израиле. Потому и прозвали его «московским [[Моше|Моисеем]]». Поездку по Союзу для знакомства с евреями разных областей и налаживания связей Давид реализовал сам, на свои личные средства, зная, что КГБ уже следит за ним. К аресту он был готов. После того как большинство активистов прошли через аресты и лагеря, где друг друга узнали и осознали себя сионистами, в начале 60-х движение уже всерьёз организовалось . В этом процессе установления связей и открытого выхода на улицы Москвы в 1960-х Давид Хавкин сыграл главную роль, и заложил в те годы основы дальнейшего развития сионистского движения в СССР. </blockquote>

'''[[Йосеф Бегун]]:'''

<blockquote> Вскоре Карл (Йехезкель) Малкин (участник раннего периода еврейского движения в Москве конца 1960-х) познакомил меня со своей компанией. Она включала разных людей, некоторые, по тем временам, уже долго — по 2-3 года — были отказниками. Их, казалось, не смущало, что все они «под колпаком КГБ». Они встречались друг с другом, собирались на квартирах, обменивались еврейским самиздатом. Они много знали об Израиле, у них были связи с посольством. В этой группе выделялись Давид Хавкин, [[Свечинский, Виталий|Виталий Свечинский]], [[Бродецкая, Тина|Тина Бродецкая]], [[Польский, Виктор| Виктор Польский]]… я упомянул лишь тех, с кем поддерживал более тесные отношения. Давид Хавкин вызывал к себе особый интерес. Коренастый, кряжистый, рубаха-парень, этакий еврейский «балагула». Свою комнату в коммуналке на Серпуховке, где он жил с женой Фирой, он превратил в этакий сионистский центр, там всегда толпился народ, повсюду валялись брошюрки, листовки об Израиле, журналы «оттуда». Для таких необстрелянных новичков, как я, это было большим откровением. Посетители этого полуподпольного клуба сами ухаживали за собой: варили кофе, пили чай… Жена Давида героически сносила этот бедлам.

А начинал Хавкин на том самом Всемирном фестивале молодежи в Москве летом 1957-го, когда я, «задрав штаны», бегал за экзотичными иностранцами разных стран и народов. Давид тем временем вовсю общался с израильтянами. Но вскоре после того, как посланцы «прогрессивной молодежи» покинули советскую столицу, Давид был арестован. В мордовских лагерях он встретил других, давно уже пребывавших там сионистов, у которых набрался немало полезных знаний. Закалив свой дух в этих испытаниях, Давид продолжил после освобождения свою просветительскую сионистскую деятельность. После Шестидневной войны власти почли за благо «выставить его из страны» одним из первых среди московских активистов. Осенью 1969 года его провожала вся сионистская Москва. Но еще до этого у него в Москве появились несколько рижских сионистов, самых первых счастливчиков, удостоившихся разрешений на выезд. Было очевидно, что под сильным международным давлением власти избрали «наименьшее зло» и избавлялись от главных сионистских «заводил».</blockquote>

== Сноски ==
<references/>

== Источники ==

* [http://kosharovsky.com/%D0%B8%D0%BD%D1%82%D0%B5%D1%80%D0%B2%D1%8C%D1%8E/%D0%B4%D0%B0%D0%B2%D0%B8%D0%B4-%D1%85%D0%B0%D0%B2%D0%BA%D0%B8%D0%BD/Ю.Кошаровский. Интервью с Давидом Хавкиным]
* [http://youtu.be/S4KfsTPYIiU Фильм про Д.Хавкина]
* [http://www.slovar.co.il/index-107.html. Барух Подольский — воспоминания о Д.Хавкине]
* [http://youtu.be/cAjIv-n3cxU Виталий Свечинский — воспоминания о Д.Хавкине]
* [http://www.haaretz.co.il/magazine/obit/1.2022378 Статья в газете hАарец]

[[Категория:Евреи в СССР]]
[[Категория:Сионистское движение в СССР, отказники]]

Толстой, Лев

2013-11-20T11:44:09Z

Gorozmey: переименовал «Толстой, Лев» в «Лев Николаевич Толстой - отношение к евреям»

#перенаправление [[Лев Николаевич Толстой - отношение к евреям]]

Файл:Александр Городецкий.jpg

2013-11-16T10:47:54Z

Gorozmey:

Община

2013-11-14T17:51:14Z

Gorozmey: Перенаправление на Еврейская община

#REDIRECT [[Еврейская община]]

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 15

2013-09-15T20:18:14Z

Gorozmey:

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 14

2013-09-15T20:16:49Z

Gorozmey:

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 13

2013-09-15T20:16:06Z

Gorozmey:

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 12

2013-09-15T20:15:06Z

Gorozmey:

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 10

2013-09-15T20:13:11Z

Gorozmey:

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 6

2013-09-15T20:09:47Z

Gorozmey:

<browsetitle>Часть 2</browsetitle>
{{О_тексте
| ТИП СТРАНИЦЫ =2

| НАЗВАНИЕ КНИГИ =Рука в темноте

| НАЗВАНИЕ СТРАНИЦЫ =Часть 6


| ХАРАКТЕР МАТЕРИАЛА =11

| Подзаголовок =

| ОТНОСИТСЯ К СЕРИИ =



| АВТОР ПУБЛИКАЦИЙ=
| АВТОР=Нудель, Ида

| НЕСКОЛЬКО АВТОРОВ =

| КОЛЛЕКТИВНОЕ АВТОРСТВО =


| ЯЗЫК ОРИГИНАЛА =

| НАЗВАНИЕ ОРИГИНАЛА =

| ИЗ СБОРНИКА =

| ПЕРЕВОДЧИК =

| ДАТА СОЗДАНИЯ ОРИГИНАЛА = 31 августа 2013

| ДАТА ПУБЛИКАЦИИ ОРИГИНАЛА =


| КОПИРАЙТ =3

| В ЕЖЕВИКЕ =

| ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ =Публикуется Михаилом Израильским - племянником автора

| ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА =[[Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 5|Часть 5]]

| СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА =[[Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 7|Часть 7]]

}}

<div class="indent">

С одиночками легко справиться. Схватил. Спрятал. Но того, у которого есть семья, сложнее убрать бесшумно. Жёны видели из окон своих квартир, что их мужей увели милиционеры, начали их искать и протестовать.
Несколько иностранных корреспондентов и делегатов конференции согласились зачитать с трибуны письмо в защиту арестованных. Аогласки власть не хотела.

Нас освободили. Всех, в один и тот же час. Двадцать семь москвичей: 26 мужчин и 1 женщину. Никому из нас не было предъявлено обвинение, справок о задержании не дали. При освобождении было сказано, чтоб никто не беспокоился, они сами позвонят на работу и объяснят, отсутствие по уважительной причине.

«Вам это кажется» - отвечали мне часто чекисты, когда я обвиняла их в нарушении моих элементарных прав. Почему же я до сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю, как ползали по моему голому телу грязные руки той бабы?

Ранним утром в дверь квартиры кто-то позвонил. Я открыла. Передо мной стоял пожилой мужчина, где-то я видела это лицо, но вспомнить не могла.
«Можно войти?» - спросил он. «Войдите, пожалуйста». Он вошёл в квартиру и закрыл за собой дверь.
«Ида» - сказал он, «я принёс вам деньги. От синагоги. Некоторые считают, что вас скоро арестуют. Вам нужно подумать о здоровье и немного подкрепиться. Эти деньги лично для вас. Истратьте их на фрукты». Положил на стол сто рублей. Ох как тяжело мне в эту минуту. С тех пор, как уехала моя сестра никто мной не интересовался и не спрашивал как и на что я живу. Да и я сама не очень любила обсуждать мои личные дела.

У меня уже не было друзей. Друзья из «прошлой жизни» были где-то далеко. Я даже не позволяла себе им звонить, не то что бы встречаться. Многие из них работали на закрытых предприятиях. Поддерживать дружеские отношения было одинаково опасно как для меня, так и для них.
Видя какая буря чувств поднялась в моей душе, мужчина поспешил покинуть квартиру. Смущённая ситуацией, я даже не успела спросить его имени. Да это было бы и ни к чему в моей, так хорошо оборудованной для прослушивания, квартире.

Его предчувствия совпали с моими. Странно. Значит это было очевидно.
Что ж, я выбрала дорогу сознательно и добровольно, должна отдавать себе отчёт, что однажды это может случиться. Позвонят в дверь или схватят на улице и скажут: «Ида Яковлевна, вы арестованы!». Я решила, что это дело нескольких дней и нужно начать готовиться.

Евреи - отказники были очень возбуждены, ожидая появление израильской спортивной делегации на международных студенческих играх в Москве.
Нас было не более 50 человек, симпатизирующих израильской команде. Мы сидели в одном углу не очень большого спортивного зала. Все остальные места были заняты молодыми людьми, одетыми в одинаковые новенькие тренировочные костюмы. Атмосфера была накалена. Когда израильской команде забивали мяч, зал дрожал от криков восторга и топанья ног. Когда израильская команда забивала мяч противнику, мы хлопали и кричали «Шалом».

Во время перерыва никто из нас из зала не выходил, опасаясь, что обратно не впустят.
Игра закончилась не в пользу израильтян. Мы встали, намереваясь подойти к игрокам, но одинаково одетые спортсмены образовали живой коридор и отгородили их. Мы задержались, ожидая, когда опустеет зал. Но «спортсмены», стоящие сзади, начали толкать нас к выходу. Коридор из живых людей, через который нам предстояло пройти, был очень узок. Приходилось идти буквально касаясь плечами тех, кто ограждал. Этот узкий коридор раздражал. «Что они задумали?» - спрашивали мы друг друга. «Что они задумали?»

Однако мы шли один за другим очень плотной вереницей, напряжённо ожидая чего-то. Впереди меня шёл молодой мужчина. Я заметила его раньше. Он открыто выражал свою поддержку израильской команде. Впереди него шли двое его детей, перед детьми шла его жена. Мужчина держал за руку девочку, а жена его, полуповернувшись вела мальчика. Один из «спортсменов» начал подгонять его жену и толкнул её в плечо. Увидев это, мужчина сказал громко: «Убери свои поганые руки». При страшном нервном напряжении, в котором находилась вся толпа, этих слов было достаточно, чтобы вызвать взрыв. «Спортсмен» вцепился в горло мужчины обеими руками. Эти руки оказались на уровне моих глаз и я закричала «Не смей» и схватила его за руки.

За мной была длинная вереница евреев. Владимир Престин бросился сквозь толпу на мой крик. «Спортсмены» накинулись на нас, завязался клубок из человеческих тел, через мгновение он выкатился в коридор. Я видела, как мелькало множество рук там, где мелькала голова Престина, его били.

Кто-то ударил меня по лицу два раза ребром ладони, схватил, заломил руку и швырнул так, что я волчком полетела куда-то. Я крутилась теряя на ходу вещи, которые держала в руке, очки, равновесие. В мгновение я поняла, что должна стукнуться о стену. Вдруг, за несколько шагов до стены, кто-то огромный обхватил меня обеими руками и мы, повернувшись пару раз вместе, упали. Этот парень спас меня
Вскочив на ноги, я оглянулась. Володю ещё колотили. Мелькали белые кулаки и, как маска его бледное, неподвижное лицо. Я отделалась синяками и отёком лица.
.
На следующую спортивную игру пропускали «по морде». Людей с ярко выраженной еврейской внешностью не пропускали. Билеты не помогали. Через несколько дней газета «Советский Спорт» сообщила своим читателям, что «сионистские провокаторы пытались сорвать спортивные игры».

Когда, выйдя из дома я обнаруживала, что работники КГБ сторожат меня, в первую очередь в голове возникал вопрос: почему? Что происходит? Арест или обыск? Так жить очень тяжело. Такая жизнь развила во мне инстинкт опасности, как у лесного зверюшки, который выходит из своей норки в мир страха и врагов. Наверно они ощущают тоже самое что ощущала и я: кто-то следит. Чтобы удостовериться да или нет, инстинкт подсказывал мне разные тесты. "Процедура" отнимала время и требовала определенных усилий, но стоила того.

Я серьезно опасалась, что постоянное напряжение и поиск «хвоста» разовьют у меня манию преследования. Поэтому требовала от себя не думать об этом, отключаться. Если на улице светло, если кругом люди, если я не стою на краю перрона на станции метро, если, если, если... я не думаю о "хвостах"и не ищу их глазами.

В конце концов я хочу выжить и уехать. Я не должна их бояться, я должна смотреть прямо им в глаза. Я смотрела им в глаза всегда, при любом конфликте и это были они, кто отводил взгляд.

Я видела с трудом сдерживаемую ярость, которая заставляла бледнеть их лица. Я видела ненависть, которая стекала потом по их лицам. Как им хотелось растерзать, разорвать, уничтожить меня, тут, на этом месте. Но они знали: нельзя, сегодня ещё нельзя. Я видела, как их тела начинала бить дрожь. Иногда эта дрожь перекидывалась на меня. Мы стояли друг против друга, они в бессильной ярости, а я в ужасе от того, насколько велика их ненависть.
«Б-г мой» - думала я в такие минуты, «как я хочу оказаться сейчас не здесь, не с ними. Далеко от этой ненависти. Неужели мне не суждено такое счастье?»

С тех пор, как я предложила свой телефон для сбора информации о том, что происходит с евреями в других городах, ко мне начали приезжать из разных городов те, кого преследовали власти, или их родственники, или друзья. Некоторые приезжали за советом, кому-то негде было остановиться на ночлег. Приходили только что освободившиеся из заключения, доставляя самую свежую информацию из лагеря.
Приходили ночью и утром, не предупредив меня письмом. Я прежде не слышала их имён и, конечно же, не видела этих людей никогда. Я даже не знала еврей ли тот или иной человек и какая истинная причина привела его ко мне.

Открыв дверь на звонок и ответив утвердительно на вопрос: «Вы Ида Нудель?» я оказывалась перед сложным выбором. Кто на самом деле стоит передо мной? Чекист или нуждающийся в помощи? Ответ я стремилась получить в процессе разговора. Я выясняла и выспрашивала разные тонкости о жизни отказников города, так чтобы обман можно было бы как-то выявить. Не знаю пользовались ли чекисты моею открытостью.

Я изнемогала, обслуживая большое число людей. Я обращалась к знакомым отказникам с просьбой разделить всё это между несколькими людьми. «Я садиться не хочу. То, что ты делаешь очень опасно. У меня есть дети», - отвечали мне часто.

Я тоже не хотела садиться, но у меня не было детей. Моя семья уехала в начале 1972 года. За все свои действия я буду отвечать сама. Только сама. Мне не нужно часами стоять у окна, ожидая возвращения дочери или сына и дрожать от страха, как бы КГБ не надругалось над ребёнком. Мне не нужно проводить бессонные ночи в душевных муках, когда за мою активность сына исключат из института и призовут в армию. У меня не было детей. У меня не было никого, кого бы чекисты могли использовать как заложника.

Разговаривая со множеством людей я поняла, что живя в провинции человек ещё более запуган, чем тот, кто живёт в столице. Если что-то случается с москвичом,скажем арест, то из большого числа людей вокруг обязательно найдётся несколько, которые не побоятся придти и помочь. В провинции – скорее всего человек рискует остаться один.

Оказаться одному в экстремальной ситуации очень тяжело. И чекисты используют это состояние для психологического давления на жертву.
Я начала искать одиночек. Прежде всего я попросила свою сестру Лену передать, что я прошу присылать всю информацию о тех, кто арестован в провинции.
Так, однажды, ко мне поступила информация, что в газете «Ташкентская правда» была опубликована статья, «разоблачающая синоистскую деятельность» жителя города Ташкента. В записке была указана фамилия, а также сообщалось, что он осуждён на три года, якобы за «клевету на советский государственный и общественный строй». В центральной публичной библиотеке этого номера газеты не оказалось. Оставалось попросить кого-нибудь из парней съездить в Ташкент.
Яков Рахленко и Борис Цитлёнок согласились выполнить мою просьбу. Мы обсудили все детали действия. Они должны были найти в центральной публичной библиотеке указанный номер газеты и прочесть, что там сказано. Если указан домашний адрес, нужно попытаться выяснить можно ли разговаривать с родственниками. Если окажется, что родственники очень запуганы, после встречи с ними побыстрее уехать из города. Прежде, чем уехать, нужно зайти в республиканское управление лагерями и тюрьмами и постараться выяснить адрес лагеря, в котором находится Яков Кауфман. Сказать, что они дальние родственники и только что узнали, что он осуждён. Если у них потребуют паспорт, подать один, вести себя естественно, и уехать из города сразу же, получив справку. Вдруг кто-то донесет в милицию?

Через несколько дней у меня был адрес Якова Кауфмана. Всю остальную работу я должна проделать сама, т.е. установить и поддерживать с ним переписку. Я его не знаю, и он не слышал моего имени никогда. Кроме того, он находится под надзором КГБ, а не только администрации лагеря, это означает двойную цензуру. Окажется ли он настолько умным, что поймёт меня правильно? Незнакомая женщина пишет мужчине в зону. Что она хочет? Какая тайная мысль ведёт её, какую цель она преследует лично? У него семья и дети.

Он понял с первого письма, что я не имела целью заполучить его себе. Он понял меня. Ни цензура администрации, ни КГБ ничего не заподозрили в моём письме. Яков засыпал меня письмами. Ему удавалось переслать их минуя цензуру. Он был откровенен и многоречив, как может быть только тот, кто молчал годами. Яков боролся с антисемитизмом, с официальным, государственным антисемитизмом. Он покупал все издаваемые в СССР газеты и журналы, находил там множество карикатур, заметок, реплик, параноически злобных, направленных против евреев и государства Израиль. Он отвечал и рассылал в редакции свои реплики и статьи.

Яков боролся отчаянно, в одиночку, тайно, анонимно. КГБ охотилось за ним много лет. При аресте они конфисковали 3 больших чемодана с вырезками из советских газет и журналов. Никто не знал о поединке этого человека, даже его семья. Только КГБ и редакторы газет и журналов, пересылавшие его пламенные слова в защиту чести и достоинства своего народа и государства.

На суде он скис, признал, что совершил ошибку, неправильно понимал линию партии и правительства. Возможно, это был тактический шаг, чтоб уменьшить наказание, возможно адвокат дал ему такой совет, помогая КГБ обрести победу над личностью.
Как это случилось, что он проиграл- задала я вопрос. Однажды ему захотелось вступить в диалог. Он указал адрес «до востребования». Пришёл за ответом. Его попросили показать паспорт. Он забыл на секунду, что объявил войну режиму. Подал паспорт. И проиграл!!!.

Через несколько дней 7 человек вошли к нему в квартиру с ордером на обыск и арест. Унесли чемоданы вырезок, копии его писем и протестов. Увели его самого. Всё рухнуло. Жена попала в психбольницу. Дети боялись с ним переписываться. Родственники отвернулись.Еврей Яков Кауфман проиграл свою битву.

Я привыкла, встречая наших парней через несколько дней после освобождения, или даже в день освобождения, видеть их усталые, но горящие глаза. Они приходили измученные, но победившие. Когда, через несколько дней после освобождения, Яков Кауфман появился у меня в квартире, я была потрясена его видом и состоянием. Потухшие глаза, увядший человек. Семья развалилась. Как жить дальше с печатью клеветника, врага? Мне была понятна его растерянность, его боль. Одного я не могла понять,того упорства с которым он держался за свою идею.
«Это моя страна» - говорил он, «нужно бороться с антисемитизмом здесь, это наша родина. Мы такие же как все другие народы, не хуже, не лучше. Мы должны бороться здесь».

«Уезжать, куда уезжать?» - спрашивал он меня. «Нет, в Израиле мне делать нечего. Если уезжать, то только в Румынию».
Его проблемы меня больше не волновали.

Мне передали судебный приговор Евгения Фрекмана. Он был арестован по обвинению в клевете на советский строй. В процессе следствия было установлено, как написанно в приговоре, что обвиняемый «болен» и должен быть помещён в специальную психбольницу, как социально опасный элемент.

Опасен он оказался потому, что в 1972 году решил выехать в Израиль и написал об этом заявление в Президиум Верховного Совета, а копию послал премьер министру Израиля, т.е. прямо в руки КГБ. На своё несчастье Фрекман жил не в Москве или Ленинграде, и даже не в Киеве. В этих городах десятки тысяч человек оказались подверженными этому «опасному заболеванию» и каждый новый «больной» в 1972 году уже не вызывал панического ужаса у властей. На своё несчастье он жил в Бурятии, был крупного размера и весил более ста килограмм

Медицинская экспертиза поставила диагноз: синдром Яценко-Кушинга – неадекватное восприятие действительности. Спецбольница.
Спецбольница – это одно из самых страшных заведений в Союзе. Выбраться оттуда крайне тяжело. Выбраться оттуда здоровым просто невозможно. Это не только больница, это ещё и тюрьма.

Его направили в Благовещенск. Жена, полуграмотная бурятка, отказалась от мужа. Мать, тучная, малоподвижная старуха, проявляла мало интереса к его судьбе, её больше беспокоили результаты анализа её собственной мочи на сахар. Дальние родственники переслали приговор мне, очевидно не желая ввязываться и рисковать своим положением.

Мне тоже было страшно. Но приговор, который лежал в ящике стола не давал моей совести спокойно жить. Я знала как строить отношения с администрацией политических и уголовных лагерей. Но психбольница?!
Сначала нужно завязать с ним переписку, решила я. Он ответил удивительно быстро. Через некоторое время я получила на «до востребования» в другом районе города огромный пакет с описанием пыток, через которые проходит он сам и другие. Мне стало трудно дышать. Мне стало трудно жить. Всё вокруг казалось таким ничтожным и бессмысленным перед ужасом, в котором живут эти люди.
Каждые шесть месяцев главный врач больницы вызывал Фрекмана к себе и задавал один и тот же вопрос: «Ты не передумал уезжать в Израиль?»
«Нет» - следовал лаконичный ответ и «лечение» продолжалось. Шоки электрические, шоки инсулиновые, шоки, шоки, шоки... когда я читала о муках и страданиях здоровых людей, над которыми «врачи» проводят эксперименты в спецбольницах, по телу моему пробегала дрожь, но информация не связывалась со знакомой мне личностью и сознание быстро освобождалось от боли.

С Фрекманом было не так. Хотя я никогда не видела этого человека, но передо мной лежали его письма. По почерку его письма я могла сказать спокоен он сегодня или нет. Когда приходили вкривь и вкось написанные строчки, я знала, что или его «лечат» или кого-то убивают рядом.
Когда я начала с ним переписываться, кончался четвёртый год его пытки. На моё письмо к главному врачу больницы относительно здоровья Фрекмана пришёл вежливый ответ. О том, что через каждые шесть месяцев комиссия проверяет состояние здоровья больного и решает следующий этап лечения. Следующую комиссию Фрекман будет проходить через шесть месяцев.

Как мне помочь этому человеку? Если я опубликую письма о положении в спецбольнице, я потеряю с ним контакт. Ему прекратят отдавать мои письма или накажут посуровее. Я не смогу ничего узнать о его личной судьбе. Они с ним сделают всё, что захотят! Он беззащитен. На нём клеймо – болен. Нет никого, кто бы мог потребовать отчёт о его состоянии. Если я не опубликую письма Фрекмана, то получу шанс повлиять на его личное положение. Может быть это иллюзия? Возможно. Будущее покажет. Я верю, что у меня есть шанс.

Татьяна Сергеевна Ходорович настаивала на публикации писем. Много диссидентов было в то время в психбольницах и информация была крайне важна. Трудно далось мне решение. Я решила письма не публиковать, подождать до следующей комиссии.
Тем временем, письма Фрекмана становились всё более и более требовательными. Он требовал публикации своих писем, всего, что удалось переслать мне. Я поняла, что ему удаётся пересылать свои письма ко мне минуя цензуру. Моя же почта шла через тщательную проверку. Я просила положиться целиком на меня. Переслала ему ответ главного врача по поводу моего запроса о состоянии его здоровья. Выражала свою надежду, что следующая комиссия переведёт его в обычную психбольницу, из которой его удастся забрать. Но он неистовствовал. Конец был грустный. Он начал писать мне дерзкие, оскорбительные письма.
Когда и какую я сделала ошибку, что не смогла убедить его в своей правоте? Может быть врачи манипулируют его поведением или КГБ? Не исключено, что вынудив меня опубликовать его записи, они используют этот факт, чтобы обвинить меня в клевете на советский строй, а Фрекмана выставят свидетелем обвинения. Не исключено также, что это его личное состояние и ни КГБ ни врачи ни при чём. Но почему он так возбуждён? Он пробыл в этом страшном месте уже четыре года. Сейчас появилась слабая надежда, что возможно освобождение. Нужно терпение и воля, чтобы не уйти в истерику. Так страшно жить в этом аду! Он ушёл в истерику.

Нет, я не поддамся на это. Моё поведение логично. Пока, до следующей комиссии, я ничего публиковать не буду, после – покажут обстоятельства. Не исключён вариант, что за эти четыре года они довели его до болезни. Переписку прекращаю. Пришлёт ещё пару писем с угрозами и замолчит. Так и получилось.

Через несколько месяцев на мой очередной запрос главный врач ответил, что Фрекман Е. переведён в больницу по месту жительства его матери. Я не стала разыскивать его. Если главный врач мне не врал, то путь Фрекману на волю открыт. Если он обманул меня и Фрекман оставлен в Благовещенской больнице для садистских опытов врачей-преступников? Я гнала от себя эту мысль. Всё, что я могла, для этого несчастного человека – я сделала. Ни мать, ни родственники не захотели сделать даже малость.

Как страшно оказаться одному перед этой чудовищной машиной! Как страшно!
Больше года продолжалась эта история с Фрекманом. Это единственный случай, когда я не знаю,вывела ли я этого человека на свободу.

Тот факт, что я жила в Москве, «столице нашей Родины», как поётся в песенках, давал мне возможность общаться со множеством людей. Я была активным участником сопротивления и многие из тех, кого преследовала власть, приходили за советом, участием или просто переночевать. Я знала массу человеческих историй, прошлых и настоящих. Эта жизнь уже длилась несколько лет , я научилась выбирать нужную мне информацию довольно быстро.

Однажды пришла ко мне немолодая пара. У них отняли визу. Растеряные, недоумевающие, они метались по Москве с одним вопросом: почему? Почему с нами так поступили? В чём наша вина и есть ли она вообще?
В этой ситуации можно потерять разум. Человеческое существо с огромным трудом переносит неопределенность.. Почему у них отняли визы? Почему? Действительно, почему?

Я не верю в отсутствие логики в действиях власти. У нас и у власти противоположные цели и задачи. Если на минутку встать на их место, то поймёшь их логику и их расчёт. Кроме того, они любят мстить. Как они любят мстить! Продумывая детали и наслаждаясь результатами!!!. Акт мести похож на страницу из плохого детектива. «Никто не забыт, ни что не забыто» - таков их лозунг жизни
.
«Расскажите мне, как вас проверяли на таможне, перед выходом на посадку в самолёт?»
«Да нас и не проверяли вовсе» - говорит женщина.
«Ну всё таки, расскажите мне как это было, всё по порядку».
«Как просматривали вещи? Открыли чемодан, открыли другой, почти не смотрели».
«Потом что было?»
«Потом нам предложили подождать выхода в самолёт. Через некоторое время пришёл пограничник и нас позвали».
«Что дальше?»
«Я подала наши визы. Пограничник посмотрел и сказал, что ошибка, нет каокй-то печати. Сегодня он нас выпустить не может. Завтра нужно прийти в ОвиР и там мы получим визы, оформленные правильно. В ОВиРе нам сказали, что произошла ошибка, нам не должны были выдавать визы и предложили получить советские паспорта назад. Мы не понимаем, что произошло. Почему они выбрали именно нас?»

«В своей душе вы не ожидали отказа?»
«Нет, никто из нас секретами не владеет»
«Вы ошибаетесь, кто-то из вас должен был знать, что возможен отказ»
Они смотрят друг на друга. Она говорит: «Скажи мне, ты что-то скрыл от меня? Скажи мне здесь, ты что-то скрывал от меня все эти годы?»
«Нет, никогда, ты всё знаешь обо мне».
«Мы не знаем, в чём дело» - говорит она.
«Сколько вам лет?» - спрашиваю я. Они называют свой возраст.
«Я вижу по той картине, что вы мне нарисовали, что есть какая-то причина в их действиях, тайна, которую я не желаю знать. Вернитесь к своей жизни 30-40 лет назад».

Она вскакивает, лицо её становится красным и говорит мужу: «Я поняла, идём отсюда немедленно. Быстрее» - берёт его за руку и буквально тащит к двери. Уже за порогом она кричит «Спасибо!» и захлопывает за собой дверь.

Почему КГБ с ней так поступило? Могли отказать, как всем, и не издеваться так злобно. Почему они так поступили?. КГБешники «наказали» её за что-то. По их расчётам она должна была помнить о чём-то и сидеть тихо- тихо. Но она забыла и даже подала документы на выезд в Израиль. Они напомнили ей в своих= лучших традициях!!

Они играли с ней, как кошка играет с мышкой, которая думает, что вот ещё одно мгновение и – свобода! Нет, в последнюю минуту когтистая лапа настигает её. Они играли, а она нет. Она забыла о том, о чём должна была помнить. Чекисты напомнили ей, что «никто не забыт, ничто не забыто», её досье аккуратно хранится в архиве. Теперь, когда она знет за что её «наказали», есть надежда, что адаптация к новой ситуации пройдёт без инфаркта или инсульта. Неизвестность – тяжёлая психологическая пытка и не каждый человек легко проходит через это состояние.

<section end=main /></div>

[[Категория:Проект «Сохранение памяти о еврейской деятельности в СССР»]]

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 5

2013-09-15T20:08:33Z

Gorozmey:

<browsetitle>Часть 2</browsetitle>
{{О_тексте
| ТИП СТРАНИЦЫ =2

| НАЗВАНИЕ КНИГИ =Рука в темноте

| НАЗВАНИЕ СТРАНИЦЫ =Часть 5


| ХАРАКТЕР МАТЕРИАЛА =11

| Подзаголовок =

| ОТНОСИТСЯ К СЕРИИ =



| АВТОР ПУБЛИКАЦИЙ=
| АВТОР=Нудель, Ида

| НЕСКОЛЬКО АВТОРОВ =

| КОЛЛЕКТИВНОЕ АВТОРСТВО =


| ЯЗЫК ОРИГИНАЛА =

| НАЗВАНИЕ ОРИГИНАЛА =

| ИЗ СБОРНИКА =

| ПЕРЕВОДЧИК =

| ДАТА СОЗДАНИЯ ОРИГИНАЛА = 31 августа 2013

| ДАТА ПУБЛИКАЦИИ ОРИГИНАЛА =


| КОПИРАЙТ =3

| В ЕЖЕВИКЕ =

| ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ =Публикуется Михаилом Израильским - племянником автора

| ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА =[[Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 4|Часть 4]]

| СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА =[[Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 6|Часть 6]]

}}

<div class="indent">

Проблем, требовавших немедленного вмешательства было очень много. Опыта в их решении – никакого. Помощь заключённым и их семьям; помощь тем, кого преследует власть; помощь с получением вызовов из Израиля;, передача на Запад информации о том, что происходит с движением евреев; встречи с иностранными туристами ..... Нужно, нужно.........

Я лично решила сосредоточиться на помощи заключённым и тем, кого в настоящий момент преследует власть. Я жила в Москве и это давало мне значительные преимущества перед теми, кто жил в провинции.

Я начала посылать письма тем заключённым, чьи адреса мне удалось узнать от разных людей. Разыскала адреса нескольких родственников и пригласила останавливаться у меня по пути в зону.Некоторые откликнулись доброжелательно и даже с благодарностью, другие, не понимая мой личный мотив,вообще не ответили. Формировались человеческие симпатии и антипатии.

Наиболее доверительные отношения сложились с Моисеем Иосифовичем Менделевичем, сын которого, Иосиф, был осуждён на 13 лет строго режима за намерение нелегально покинуть Советский Союз. Моисей Менделевич навестил меня проездом со свидания. Мы составили список всех арестованных в 1970 году, постепенно его заполнили нужной нам информацией.

У каждого человека своя история. Некоторые истории входят в одно ухо и выходят в другое. Иногда случается услышать историю, которая почему-то поражает воображение. Я была в постели, когда в дверь позвонили. «Кого нелёгкая сила несёт в такую позднотищу? Скорее всего не чекистов».
На мой сердитый вопрос за дверью ответил извиняющийся мужской голос.
«Ида, я из Новосибирска, ваш адрес мне дали Полтинниковы. Могу ли я у вас переночевать,?»
«Ждите, я оденусь», - ответила я не очень дружелюбно.

Он извинялся за позднее вторжение, был ужасно взволнован, много говорил. Рассказал о городских новостях: об отказах и разрешениях. Потом о себе. Истории следовали одна за другой. Эту он рассказал в 2 часа ночи, последней его ночи в Советском Союзе, на пути в Израиль.

Два молодых учёных преподавали в Московском университете. Оба – евреи. Оба – вольнодумцы. Оба подписали протест после ареста писателей Синявского и Даниеля. Их уволили из университета, обоих. Армянская Академия Наук ответила положительно на их предложение. Оба стали жителями Еревана. Один из них решил сделаться армянином. Он блестяще выучил армянский язык и женился на армянке. Второй пытался сделать тоже самое, но как то не очень лежала к этому душа.

Блуждая по волнам своего радиоприёмника он услышал передачу радиостанции «Голос Израиля». Сумасшедшая мысль осенила его. «Зачем, сказал он себе, мне переделываться в армянина, когда я уже есть еврей!» Долго выяснял, как можно уехать в Израиль. Добрался до ОВИРа и с гордостью заявил какому-то чиновнику, что он еврей. «Ну и что?», - ответил тот весьма скучно.
«Ну вот, я еврей и хочу в Израиль!», - сказал молодой человек.
«А родственники у вас в Израиле есть? Только к родственникам можно выехать», - ответил чиновник.
«Наверное есть, но я с ними не знаком!» - промолвил огорченно молодой человек.
И услышал категоричное - «Не могу принять заявление без вызова от родственников».

Однажды чекист сказал мне: «Вы страшная женщина, Ида Яковлевна, вас не за что ухватить. У вас нет ни жадности к деньгам, ни к славе. Вам ничего не надо». «Мне нужна виза», ответила я. «Вы не понимаете, это из другой истории». Я понимала о чём он говорит.
Вступая в конфликт с КГБ я много думала о причинах тех историй, которые уже знала. Я поняла, что КГБ наносит удар по «слабому месту». Будь то какая-нибудь страсть, болезнь, дети, старые родители. С отъездом моих родственников в Израиль было труднее мною манипулировать . Я очень старалась не подставлять КГБ свои слабые места.

Я учила иврит в неофициальной группе Владимира Престина и он был для меня высшим авторитетом во всех проблемах этой сюрреалистической жизни.
Владимир Престин показал своим примером как нужно разговаривать с властью, как не бояться, когда они толпой окружают тебя.

"Наконец-то я села за машинку, наконец-то!
Ребятки мои дорогие!
Кругом такая тишина, что если бы не птицы, я бы спокойно могла подумать, что меня уже нет, что это тишина другого мира. Тишина и навела меня на мысль рассказать вам историю, о которой вы слышали, но не знаете почему так произошло.
Мне кажется, что я помню последовательность событий правильно. В мужском мордовском лагере политзаключённых умер Юрий Галансков. Он был давно и тяжело болен. Но по стандартам советской карательной системы если из тебя не течёт кровь, или если твоё тело не горит страшным пожаром, ты совершенно и абсолютно здоров. И вот, этот молодой и «совершенно здоровый» человек вдруг умирает в зоне. Это был, может быть, 1973 год.

В это время, или несколько раньше, отец Сильвы Залмансон, единственной женщины, осуждённой на первом Ленинградском процессе к 10 годам лишения свободы за намерение похитить советский самолёт, Иосиф Залмансон, сообщил, что Сильва плохо себя чувствует, она теряет слух.

Группа евреев решила пойти в Президиум Верховного Совета с требованием освободить всех осуждённых по ленинградским процессам, а Сильву, в виду её болезни, освободить немедленно.
Накануне, поздно вечером, в дверь моей квартиры позвонили. На мой вопрос: «Кто там?» последовал ответ: «Милиция, откройте!». Я стояла в нерешительности позади закрытой двери. Что делать? Если я открою, они меня уведут и завтра я не смогу выйти на демонстрацию.

«Откройте, я требую, говорит заместитель начальника 72 отделения милиции». Да, я знаю этот голос. Этот человек колотил в мою дверь и угрожал арестом и всяческими наказаниями в тот вечер, когда власти решили прервать нашу голодовку в ЦК.
Я открываю дверь, я не хочу возбуждать его ненависть и агрессивность не зная, что он от меня хочет. За дверью оказалось двое мужчин. Второй мужчина был в штатском. «Можно войти?» - спрашивает милиционер в форме.
«Кто с вами второй человек?»
«Я объясню в квартире».
«Нет»- отвечаю я, «объясняет сейчас, в квартире будет слишком поздно».
«Я настаиваю Ида Яковлевна, чтобы вы впустили нас в квартиру».
«Вы, поскольку вы в форме и я знаю вас лично, можете войти, но второй человек должен остаться за дверью или он должен назвать себя».
«Разрешите войти Ида Яковлевна. Мы вам всё объясним в квартире».
«В квартире будет слишком поздно» - повторяю я.
«Кто второй человек. Я не разрешаю ему входить. Почему вы пришли так поздно, если есть ордер на арест, тогда другое дело».
«Сегодня ордера нет», - отвечает человек в милицейской форме. «Тем не менее я настаиваю, чтобы вы нас впустили».
Ситуация не имеет конца. Мы все трое стоим еле сдерживая эмоции. Завтра рано утром мне обязательно надо выйти из дому. Моё упорство может завести меня в милицию раньше времени.
«Пожалуйста, вы, гражданин майор, можете входить, вы в форме и я вас знаю лично, но второй гражданин, его я никогда не видела и не знаю с какими намерениями он пришёл. Я не разрешаю».

Майор Загладин входит в квартиру, прикрывает дверь и зловещим шопотом говорит мне: «Я прошу вас впустить его. Я прошу вас об этом. Не забывайте, Ида Яковлевна, вы ещё не получили визу на выезд.»
«Кто этот человек и что он хочет от меня?»
«Это заместитель начальника районного отдела КГБ, вы завтра не должны идти на демонстрацию. Ида Яковлевна, я прошу вас, не осложняйте моё положение».
«Моя квартира прослушивается. Каждое ваше слово сейчас звучит в КГБ».
Он бледнеет и меняет тон разговора немедленно.

«Впустите его или у вас завтра будут крупные неприятности».
Нет, завтра мне неприятности совершенно не нужны, мне надо дойти до Президиума Верховного Совета.
«Пусть войдёт» - говорю я. Майор стремительно идёт к двери и открывает её.

Мужчина в штатском входит и, уже с порога, кричит мне в лицо: «Если вы завтра посмеете выйти из дома, то будете арестованы». И ещё что-то не менее угрожающее и стремительно выходит из квартиры. Майор выбегает за ним. В глазах моих темно. Эта получасовая, а может быть пятиминутная стычка, эта сцена опустошила меня.
Они ушли бешеные от невозможности раздавить, уничтожить меня тут же на месте. Что же будет завтра?
Окна моей квартиры выходили на противоположную сторону от входной в дом двери и я не могла посмотреть, что делается во дворе. Соседи боялись здороваться со мной и были очень злы на меня .
Конечно я раздражала их. Частое присутствие милиции вокруг дома невольно вовлекало их, заставляло нервничать. Если я случайно оказывалась с кем-то из соседей в лифте, то самые смелые тихо говорили: «Что им от тебя нужно?» и, не дождавшись ответа опускали глаза. Как правило я ехала в лифте одна.

В эту ночь я плохо спала. Нужно решить как же мне поступить – выйти утром из дома или остаться? Если утром я выйду из дома, может случиться что я получу 15 суток предварительного заключения.
Мне кажется, что в последние недели они как - то спокойнее ведут себя. А если идут какие-то переговоры и нас готовятся отдать Израилю?
Если я не выйду, послушаюсь. Что будет со мной после? Почувствовав, что меня можно запугать КГБ так начнёт меня ломать, что я и костей не соберу. Оставаться дома категорически нельзя! Как бы я не опасалась тюрьмы, ещё больше я должна опасаться ошибки в поведении. Утром я выйду из дома.

С трепетом я открыла утром дверь из своей квартиры. Никого. На лестничной площадке тоже пусто. Спускаюсь в лифте на первый этаж. Тоже спокойно. Теперь нужно открыть входную дверь. «Ну, говорю я сама себе, Ида - вперёд! Нужно выходить».
Открыла дверь. Внимательно оглянулась. Все мои чувства сейчас в моих глазах. Как будто бы никого подозрительного нет. Спокойно иду по дорожке. Вдруг меня окликает мужской голос: «Ида!». Я ускоряю шаги, быстрей, бегу – скорей добраться до дороги, до людей! Мужчина бежит за мной. Я увидела ещё одного, бегущего ко мне с другой стороны. Они окружают меня. Я кричу, хотя не вижу никого вокруг: «Смотрите, что они делают! Люди, помогите! Помогите!» Я не вижу не единой души, как будто это необитаемый остров. Меняю направление, хочу от них убежать. Один из них стремительно настигает меня. Я вижу, как по асфальтовой дорожке, задом к нам, приближается машина. Удар. Я падаю. На меня наваливается один. Я стремлюсь вырваться. Попытки мои жалки. Под весом его тела и ярости я не могу двинуться. Меня хватает кто-то за ноги.
Бандит, который повалил меня, вскакивает, хватает обе моих руки и волочет по земле. Я сопротивляюсь, дёргаю руками и ногами, но освободиться невозможно. Дотащили до машины. Из неё выпрыгнул мужчина, стремительно открыл дверцу, мое тело туда закинули и кто-то третий лёг на меня всем своим весом.
Бандиты вскочили в машину и захлопнули дверцы. Машина помчалась.

Я сижу, зажатая между двумя бандитами. Третий на переднем сидении, рядом с водителем, повернувшись ко мне лицом. Все тяжело дышат и молчат.
«Бандиты», сказала я не в силах сдерживаться от потрясения, «бандиты, бандиты вы!». Они молчат. Привезли в какое-то отделение милиции. Я металась по комнате, тесно заставленной столами и стульями и не могла успокоиться. Как надо мной надругались!
Я обещала этим бандитам все наказания, которые человек может получить и на земле и на небе. Из их реплик я поняла, что они ничего обо мне не знали. Оба были дружинниками, добровольцами.
Один из них был постарше, второй совсем молод. Старший стремился понять, что произошло. Оба русские и никогда не слышали о том, что евреи уезжают в Израиль. Они принесли мне булку хлеба и котлету из столовой напротив. Дали графин с водой. Телефонный аппарат был немедленно унесён из кабинета.
Тянулись часы. Меня все чаще и чаще оставляли в комнате одну.

Я немного успокоилась. Время сделало своё дело. Огляделась. Комната находилась на высоком первом этаже, окно выходило на крышу над дверью. Невысоко, можно спрыгнуть. Если это внутренный двор милиции, то я уйти не смогу. Если это переулок, то я могла бы убежать, если бы мне повезло. Но куда я пойду? Домой? Меня там будут сторожить. К знакомым? И принести им море неприятностей с милицией.
Я не могу вовлечь другого человека и себя в ситуацию, когда мне могут сказать: «Пожалуйста, уйди». Я спрыгнула с окна. В комнату немедленно вошёл милиционер. «Что происходит?». Я молчу. Он остаётся сидеть в комнате.
Я и не знала, что снаружи меня сторожат, да и пребывание моё в милиции очень затянулось. За окном уже полная темнота.

Я очень устала от сумасшествия бурного утра и тягостного сидения в милиции. Скорее бы кончилось это ожидание. Как бы я хотела оказаться сейчас дома, залезть в тёплую ванную, отмыть волнения, прикосновения этих рук, тяжесть чужих тел, стон моего сердца. Я так устала сегодня. Где я окажусь завтра? В комнату входит пожилой, который сегодня утром охотился на меня. «Что вас ждёт, как вы думаете?» - спрашивает он.
«Судя по поведению милиции мне готовят срок».

«Срок?! Я очень сожалею, что принимал участие в этом. Я не знал, куда меня посылают. Они не сказали. Я много раз принимал участие в задержаниях, но не встречался с таким мужеством. Извините меня».
Я промолчала. Вошёл милиционер и приказал мне выйти. Второй мгновенно оказался у дверей. Плохой знак! - пронеслось в голове. «Идите за мной!»

Меня вывели из здания милиции и подвели к машине в которой развозят арестованных. Заводят в бокс и запирают дверь на ключ. Бокс очень узкий.
Неудобно сидеть, неудобно стоять, даже мне с моим малым ростом. Ощущуение, что уже несколько часов меня везут и везут. Это наверное потому, что очень неудобно сидеть и ноги затекают. Машина останавливается, а я сижу и сижу в запертом ящике. Мыслей никаких! Я так устала, что хочу только занять горизонтальное положение и чтоб меня оставили одну. Лечь, закрыть глаза и рот и молчать.

«Выходите!» - железная дверь открывается. Непонятно, это тюрьма или милиция. Меня заводят в дальний угол комнаты. Несколько столов, милиционеры.
«Дайте паспорт».«У меня нет с собой паспорта» - отвечаю.
«Как это, нет паспорта?»
«Нет привычки носить с собой паспорт».
Заполняют анкету привода.
«Распишитесь»«Не буду, арест незаконен, предъявите обвинение»
«Вам никто не сказал, что вы арестованы. Вы собирались нарушить порядок в городе. Вас задержали дружинники»

«Не дружинники, а бандиты. Напали, повалили, тащили за руки и ноги по земле»
«Неправда» - говорит милиционер, «с вами обращались очень вежливо. Вас задержали работники народной дружины. За клевету вы будете строго наказаны. Вызовите понятых, она отказывается подписывать протокол.»
Входят понятые и молча подписывают свои фамилии там, где им указывают. Им ничего не рассказывают и они вопросов не задают.
«Сядьте вон там и ждите».
Я сижу на скамейке, рядом стоит милиционер. Преступница!
По телефону ведутся переговоры о какой-то женщине. Через некоторое время входит в комнату немолодая, грязно одетая толстая баба. Трудно ассоциировать это создание со словом женщина. Баба – это точно.
Милиционер говорит: «Идите с этой женщиной в тот угол». Я иду. Кто знает, может быть нам вместе придётся сидеть в камере. Она говорит, обращаясь ко мне: «Раздевайся, будет личный досмотр».
«Что это значит?» - спрашиваю я, «Не понимаю, что вы будете делать».
«Раздевайся» - она повышает голос, «Я приказала тебе раздевайся!»

Милиционеры стоят сзади. Она говорит: «Они отвернутся».
Кажется я начинаю соображать. Они отвернутся, а я должна раздеться.
«Я что, арестована? Мне не показали ордер на арест. Если арестована – дайте мне документ. Раздеваться не буду».
«Грамотная нашлась!» - говорит милиционер, «раздевайся или разденем силой!»
Сегодняшний день ещё не кончился!
«Мой арест незаконен, я отказываюсь раздеваться!»
«Отказываешься?» «Да!»«Разденьте её!» - приказал сидящий за столом.
Два здоровенных милиционера хватают меня, заворачивают мои руки назад. Эта чумазая баба своими грязнющими руками растёгивает моё пальто, кофту, шарит по груди. «Б-г мой, зачем это?»
Не найдя ничего она отнимает свои мерзкие руки от моего тела, задирает мою юбку, стаскивает с меня штаны и снова шарит по моему голому телу. В глазах моих темно.

Я молчу. Потом у меня отнимают очки, все мои вещи и ведут полуслепую по каким-то лестницам всё ниже и ниже. Мне трудно идти за ними, этими здоровыми мужиками, лестница винтовая, полумрак. Я отстаю от переднего, сзади толкают меня в спину: «Быстрее!». Я всеми силами вцепилась в поручни лестницы, нащупывая ногами ступени. Молча выдерживаю толчки.
Только бы не упасть и не покатиться вниз. Остановились. Загремели ключи, втолкнули меня куда-то. Крохотная камера, почти темно, на полу сидит женщина,. Дверь закрывается, гремит запор.
Часть пола покрыта деревянным настилом. Наверное это для сна. На конце настила небольшое возвышение. Это, очевидно вместо подушки, изголовье. Гуманисты! За дверью камеры голоса мужчин, шаги охраны.

«За что тебя сюда?» - спрашивает женщина. Лица её мне не видно, только светлое пятно там, где голос. «Меня взяли на вокзале» - говорит она. «А тебя где?»
«Я шла на демонстрацию. Я еврейка. Хочу уехать в Израиль».
«Прекратите разговоры в камере» - кричит милиционер, «выводить не буду!»
Ужас! В камере нет унитаза!. Как назло мне немедленно нужно выйти.
Снимаю с себя пальто, ложусь на лоски и укрываюсь им с головой. Душат слёзы. Нет, я рыдать не буду, но рыдания побеждают мою волю. Укутываю свою голову так, чтобы не было слышно моего страдания. Через некоторое время дверь открывается и женщину уводят. Я остаюсь одна.
Сколько времени прошло с тех пор, как меня сюда привели? Я чувствую, что часы у меня на руке. Смотрю на них, но ничего не вижу. Надо заставить себя уснуть.Уснуть чтоб ничего не помнить, ни о чём не думать.

Не знаю, спала я или дремала, или вовсе не сомкнула глаз, когда дверь в камеру открылась и милиционер приказал мне отдать часы. Я повиновалась молча. Сна нет. Мучительно хочется в уборную. Но для этого надо с ними говорить! Говорить с ними – это как бы поставить себя на один уровень, уровень людей между которыми возможно взаимопонимание.
Нет, не сейчас, я не могу сейчас говорить с ними. Надо потерпеть, может быть мне расхочется. Все мои мысли крутятся вокруг уборной. Так жить невозможно, решила я, придётся говорить. Я стучу ногой в дверь камеры.
«Выведите меня в уборную».
Дверь открывается немедленно. Я выхожу.
«Идите сюда» - говорит милиционер. «Я не вижу, у меня отняли очки».
Он подходит ко мне и поворачивает меня в нужном направлении. Медленно, тщательно ощупывая ногами пол, я продвигаюсь. Наконец я у цели! Какое это счастье, когда тебе не жмёт и не давит и твой мочевой пузырь пуст! Глотаю несколько глотков воды из крана. С тех пор, как мне утром дали немного еды и воды в милиции, во рту не было ничего. Меня отводят в камеру, ложусь на деревянный пол и стремлюсь заснуть.

Жизнь тянулась бесконечно долго в этом подземелье. Никакого контакта с внешним миром. Принесли еду, похоже что из столовой. Значит это не тюрьма. Значит это утро. Я в камере одна. Мне никто не нужен. Любой разговор был бы для меня пыткой. Только молчание может излечить от боли вчерашнего дня. Ещё раз принесли еду. Значит уже вечер.
Что ждёт меня за пределами этой камеры? Какую месть мне готовит власть?

Время от времени приходит забытьё. То ли сплю, то ли дремлю. Безразлично всё, мысли шевелятся очень медленно или вообще никаких мыслей нет. Существуешь, не живёшь.

Где-то далеко глухие звуки, значит движение, кого-то уводят, кого-то приводят. Подземелье. В течение нескольких дней моими впечатлениями были вывод в уборную и еда два раза в день. Еда рассказывала, что пришёл вечер или утро. В общем это не имело никакого значения. Думать не могу, а может быть не хочу.

Сколько дней так продолжалось, не знаю. Открылась дверь, «Выходите, идите за мной!». Теперь легче, мы идём вверх и он один, впереди меня. Вводит в большую, очень светлую комнату. Такую светлую, что я даже зажмуриваюсь. За столом милиционер. «Подойдите ко мне».
На его столе лежат мои часы, очки, кошелёк. Он разрешает мне всё взять.
Одеваю очки и испытываю просто наслаждение. Я вижу –и вновь становлюсь человеком. Милиционер говорит: «Вы свободны, можете идти домой или куда хотите».
Выхожу из милицейского двора и быстрым шагом куда-то иду. Я не знаю где я и куда иду, главное – подальше от этого места. Не потому, что страшно вдруг вновь заберут. Нет, раз уж выпустили без всяких бумаг, без фарса «судебного разбирательства», значит что-то произошло.
Случайный прохожий на мой вопрос: «Который сейчас час?» ответил, что десять часов утра.
«А какой сегодня день недели?» - нерешительно спросила я. Он странно посмотрел на меня и сказал: «Суббота».
«Суббота! Как хорошо! Я пойду к синагоге и узнаю все новости – что было и что не было. Но сначала домой! Залезу в ванную и отмою себя от грязи и впечатлений прошедших дней».

Один раз в неделю, именно в субботу с утра, те, кто хотел получить какую-либо информацию о евреях, об эмиграции, те, кто хотел увидеть знакомых или получить совет, приходили к синагоге. Здесь можно было встретить знакомых, о которых давно забыл. Здесь знакомились с учителями иврита, назначали расписание занятий. Здесь встречались с иностранными туристами. Здесь заводили знакомства пожилые и юные и становились друзьями или любовниками.
Здесь, среди большой толпы евреев и русских, можно было найти тех, которые хотели покинуть нашу милую страну. Сюда приходили разные люди и, под пристальным наблюдением милиции и КГБ, толкавшихся в толпе, и оборудованных новейшей подслушивающей аппаратурой, здесь назначались демонстрации и, практически, решались все неотложные вопросы.

Если же у кого-то возникала необходимость очень конфиденциального разговора, то отходили на несколько метров в сторону. Мы не были ни революционерами, ни подпольщиками. При современном способе коммуникации, а именно телефоне, при разношёрстности толпы и различии побудительных причин, никаких тайн быть не могло. Любое слово передавалось по десяткам телефонов, меняя смысл, обрастая несуществующими подробностями. Свои симпатии и антипатии люди выражали открыто. Информация сама текла в руки власти. Только не жалей кассеты на запись телефонных разговоров.

В тот раз у синагоги было очень много народа. Оказалось, что милиция схватила более 20 человек. На меня накинулась какая-то женщина: «Такое время, людей арестовывают, а ты не можешь позвонить и сказать где ты!»
«В моей камере не было телефона» - отвечаю я. Она прикусила язык.

Почему власти так разволновались? Оказалась абсолютно непредвиденная ситуация. Многие из отказников давно отключились от советской жизни, не читали их газеты, не праздновали их праздники, не следили за их святыми днями. Случайно, совершенно случайно, наше намерение привлечь внимание властей к положению узников и особенно Сильвы Залмансон, пришлось на день светлого «праздника» советского народа – Конференции Мира в Москве.

КГБ опасалось, что посланцы мира увидят демонстрацию и их наивная вера в самое справедливое общество на свете затуманится тенью сомнения. Они похватали нас возле домов, запрятали в разных подземельях, вроде такого, в котором держали меня.

<section end=main /></div>

[[Категория:Проект «Сохранение памяти о еврейской деятельности в СССР»]]

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 4

2013-09-15T20:07:40Z

Gorozmey:

<browsetitle>Часть 2</browsetitle>
{{О_тексте
| ТИП СТРАНИЦЫ =2

| НАЗВАНИЕ КНИГИ =Рука в темноте

| НАЗВАНИЕ СТРАНИЦЫ =Часть 4


| ХАРАКТЕР МАТЕРИАЛА =11

| Подзаголовок =

| ОТНОСИТСЯ К СЕРИИ =



| АВТОР ПУБЛИКАЦИЙ=
| АВТОР=Нудель, Ида

| НЕСКОЛЬКО АВТОРОВ =

| КОЛЛЕКТИВНОЕ АВТОРСТВО =


| ЯЗЫК ОРИГИНАЛА =

| НАЗВАНИЕ ОРИГИНАЛА =

| ИЗ СБОРНИКА =

| ПЕРЕВОДЧИК =

| ДАТА СОЗДАНИЯ ОРИГИНАЛА = 31 августа 2013

| ДАТА ПУБЛИКАЦИИ ОРИГИНАЛА =


| КОПИРАЙТ =3

| В ЕЖЕВИКЕ =

| ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ =Публикуется Михаилом Израильским - племянником автора

| ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА =[[Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 3|Часть 3]]

| СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА =[[Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 5|Часть 5]]

}}

<div class="indent">

Моя семья наконец –то подаёт документы на выезд. Мы решили, что каждый, кто сможет уехать, должен уехать. Оставаться нельзя. Хватит жить в качестве неполноценного и презираемого. Есть место, оно принадлежит мне по праву, оттуда я вышла и туда я должна вернуться. Спокойно там или нет, сытно там или голодно - другая история. Надо уезжать.

Буквально через полтора месяца после своей подачи Лена и Лева получают разрешение на выезд. Я счастлива, они уезжают.
Не нужно будет объяснять моему маленькому племяннику, что «евреи тоже хорошие люди». Не нужно будет вытирать слёзы обиды, когда мальчишки во дворе отказываются принимать его в игру. «Ты еврей» они говорят ему. И, опустив голову, он отходит. Моя семья получает разрешение на выезд, а мне отказано.

Лена разрывается между нами, ей страшно оставлять меня одну, мне страшно задерживать их из-за моего отказа. Они должны уехать.Я настаивают и давлю на всех.У меня будет разрешение, не верю в отказ на 5-6 лет, как мне объявили в ОВире. Никто мне секретов не доверял.

Они уезжают! Они уезжают сегодня. Всё как в тумане. Сборы, беготня по конторам, бумаги, документы, прощания, слёзы, друзья. Всё крутится как в кадрах кино. Они уезжают! Мы стоим возле последней двери на выходе к самолету.
Сейчас их уведут. У меня нет ни страха, ни сомнений, ни опасений. Всё правильно. Из плена спасаются по - одиночке. Последние обьятия, сестра моя плачет.
«Пишите мне, мои дорогие! Кто знает, когда мы увидимся? Я не верю, что пройдёт пять или шесть. лет Я не верю, нелепо это, я не была посвящена ни в одну тайну.
Я приеду, я верю!»

В где -то к середине года меня уволили с работы «по сокращению штатов». Сократили только меня. Профсоюз одобрил.
Я пошла наниматься инженером на стройку. Заполнила анкету. Предложили позвонить через два дня. «Нет, отвечает мне начальник отдела кадров, нам такие люди не нужны». Механизм очень прост. Он позвонил на прежнюю работу и ему сказали, что я намерена выехать в Израиль. Меня нигде не возьмут на работу.

В это время в Москве начала работать новая служба – помощь больным, старым и калекам.Платят - гроши. Меня приняли без вопросов, нужны были работники.

Больные, старые, калеки- несчастные люди, которые не выходят из дома годами, у которых никого нет или которых бросили родные, стали миром в который я окунулась. Я приносила им продукты, лекарства, бельё из прачечной – всё, что они не могли сделать сами. Я прикоснулась к страданию безысходному и мучительному.

Никто из этих несчастных людей не был согласен сдаваться на милость общества и государства : идти в дом престарелых и больных. «Лучше умереть от голода в своей постели, чем жить там и терпеть издевательства» - сказала мне очень старая женщина.
Через несколько месяцев меня вызвала начальница отдела кадров и спросила «Что такое с вами произошло, почему вы бросили престижную работу?» Мне не хотелось вступать в объяснения, но и правду сказать я не смела, опасалась потерять даже эту ужасную работу. «У меня проблема с глазами, тяжело работать с цифрами».

Через короткое время меня вызвали в отдел кадров. «Приходили из милиции, интересовались вами» - доложила начальница. «Подайте заявление об увольнении по собственному желанию или я найду способ, как вас уволить» - она была совершенно откровенна. Я не хочу, чтобы она устроила мне провокацию, не хочу тратить на это нервы и силы. Я принесла заявление, мне сразу же выдали документы и зарплату.

Наблюдая за поведением Владимира Престина я поняла, как нужно разговаривать с представителяи власти. Когда Владимир сказал, что возникла проблема телефонной связи с городами, так как КГБ отключило его домашний телефон, я предложила пользоваться моим телефоном. С тех пор мой телефон звонил днём и ночью. С тех пор ко мне начала стекаться информация из разных городов Союза. Я познакомилась с замечательными людьми, моя квартира превратилась в своего рода перевалочный пункт на пути советских евреев в Израиль.

Владимир Престин попросил меня помочь жене недавно арестованного в городе Свердловске Владимира Маркмана. Грета,его жена, расчитывает, что в Москве она найдет независимого адвоката. Маркман обвиняется в клевете на советский государственный строй.

Небольшого роста, с копной рыжеватых волос, бойкая и самоуверенная Грета Маркман. Вторую неделю мы переходим из одной адвокатской конторы в другую. Адвокаты разводят руками и в смущении говорят: «Политическая статья. Погублю карьеру, потеряю работу».

Адвокаты-евреи говорят: «Вы святые люди, но у меня семья, я никуда не поеду. Что мне там делать? Язык никогда не выучу, профессию другую не получу, возраст не тот. Что я там буду делать? Не могу взять поручение».

Самые смелые загорались идеей сражения: «Посидите,спрошу у заведующего консультацией выпишет ли он мне командировку в Свердловск». И возвращались, как правило, смущенные. «Не согласен, сказал «не лезь в это дело»».

Время не ждало. Если не удастся взять адвоката на следующей неделе, то следствие назначит своего адвоката, который будет как бы вторым прокурором.
Мы с Гретой решили начать голодовку протеста в приёмной ЦК КПСС. Было жаркое лето 1972 года, друзья и знакомые уехали из Москвы. Владимир Заславский,получивший незадолго перед этим отказ на выезд, согласился помочь нам, сообщая иностранным корреспондентам, в Израиль и московским евреям информацию о нашей голодовке.

Мы с Гретой думали, что перманентная голодовка с постепенным увеличением числа участников позволит привлечь внимание корреспондентов и ЦК к проблеме. Если ежедневно к нам будет присоединяться хотя бы один человек и мы продержимся две недели, то часть цели будет достигнута – суд над Маркманом получит огласку.

В то утро мы с Гретой были первыми, кто пришёл на приём в ЦК. Вручили секретарю приемной заявление о том, что нарушаются гражданские права Владимира Маркмана и в знак протеста мы объявляем голодовку в приемной ЦК, но прежде просим нас выслушать. "
Проходит час, два... как будто нас нет, никакой реакции. Просим предоставить телефонный разговор с ответственным работником, нам отказывают. Рабочий день в ЦК закончился, мы пошли домой. Завтра нас будет трое.

Назавтра картина повторилась, нас в ЦК игнорировали.В середине дня пришел Владимир Слепак, он только что вернулся в город, узнал о голодовке и пришел нас поддержать. Мы попросили его заняться поиском людей, которые согласились бы присоединиться. Третий день. Нас уже пять человек, но в ЦК на нас не обращают внимание.А мы не готовы к капитуляции. Хотя в такую жару сидеть голодными в душной приемной ЦК не так уж легко.

Моя личная ситуация стремительно ухудшалась: шел второй месяц как я была уволена с работы, надо мной висела угроза уголовной ответственности. Хотя допустимый законом срок три месяца,однако милиция могла взяться за меня серьезно; голодовка проходила в очень нервных условиях; мы с Гретой уже не отдыхали уже несколько суток, я дошла до состояния, когда без сердечных лекарств уже не рисковала выходить из дома.

Как я справлюсь, если КГБ не пресечет наше действие? Как выйти из ситуации и сохранить лицо? Голодать две недели, как мы написали в своем заявлении, явно не смогу. Я переоценила свои физические возможности
На четвёртый день нас было 7 человек.

Я заметила небольшую группу людей в приемной ЦК, которые явно пришли вместе. По внешнему виду – евреи. Я подошла к женщине и спросила её: «Вы евреи?» «Да», - ответила она внимательно посмотрев мне в лицо. «Вы тоже ?», - спросила она.
Это была группа евреев из Кишинева, которые получили отказ на выезд и приехали в Москву искать правду. Я рассказала им о том что мы делаем в приемной и предложила присоединиться к нашему протесту. Поговорив между собой, они присоединиться к нам. Под новым текстом заявления стояло уже 11 подписей.

К вечеру этого дня, за десять минут до закрытия, в приёмную ЦК вошёл генерал милиции в сопровождении множества офицеров.

«Граждане, предлагаю вам покинуть помещение приёмной ЦК и завтра не приходить. В противном случае завтра мы всех арестуем.Вы нарушаете порядок и мешаете работе ЦК».

Мы вышли из приемной ровно в шесть часов вечера, час, когда она официально закрывается. Мы решили что завтра мы обязательно придём, все одиннадцать человек. Опасаясь, что по дороге нас могут разбить на несколько групп, утром приехали прямо к дверям приёмной на такси. Вокруг здания ЦК было много милиции, но нас не задержали. Процедура протеста повторилась.Нас игнорировали.

К полудню, на множестве автобусов, к зданию ЦК подвезли солдат, переодетых в тренировочные костюмы!!Нас всего одиннадцать законопослушных советских граждан, да еще еврейской национальности.

В час дня приехал генерал, кричал и угрожал арестом, требовал немедленно покинуть помещение приёмной. «Мы не нарушаем закон. Приёмная работает до 18 часов. Мы ждем ответ». Генерал уехал, солдаты остались. Наступил конец рабочего дня, нас не арестовали.

Я решила пригласить всех кишинёвцев к себе, разбивать группу было бессмысленно. По одиночке с каждым легко справиться.
Не успели войти в мою квартиру, как раздался звонок в дверь. По длинному и очень требовательному, можно сказать властному звонку, было ясно, что это милиция.«Ребята, молчите», - я сделала им знак. Решила, что надо потянуть время, и в дом не впускать. Позвонив несколько раз, человек ушёл.

Советская милиция ещё не была оборудована передатчиками. Чтобы получить распоряжение о следующем шаге, милиционер должен был вернуться в отделение, предстать перед начальником оперативной части, доложить,получить новую инструкцию, пойти выполнять её.
Я полагаю, что ни одному офицеру оперативной службы московской милиции не могло придти в голову, что какая - то женщина дерзнёт не выполнить приказ милиции. Когда в дверь моей квартиры снова позвонили, на улице было совершенно темно. Я решила дверь не открывать. Ночью всё так неопределённо и тревожно. Кроме того, милиция сейчас ужасно зла на моё поведение и выместит злобу на этих людях. В дверь стучат.
«Откройте, милиция, проверка документов, у вас находятся посторонние люди», - кричит кто-то за дверью. Я молчу и он в раздражении колотит ногами по двери.
«У вас есть ордер на обыск?» - спрашиваю я.
«Немедленно откройте, я заместитель начальника милиции, майор милиции Загладин.Дежурный по городу генерал Звягинцев приказал выслать ваших гостей. Немедленно откройте дверь. Я выполняю приказ».

«Я не открою. Уже поздно. Конституция гарантирует неприкосновенность
жилища после 10 часов вечера».«Какая конституция, кричит он, у меня приказ генерала, я не могу не выполнить приказ».

Я молчу, гости знаками подозвали меня к окну.Оказалось что дом окружён милицией и работниками КГБ, их белые рубашки сверкают в темноте ночи как опознавательные фонари. Не поверишь! А в квартире четверо мужчин и две женщины, и притом все они евреи – законопослушный народ.

В дверь снова стучат. Старческий дребезжащий голос говорит: «Деточка, открой им пожалуйста, открой им» - голос председателя кооператива, не только голос но и его больное сердце, помнящее сталинский ГУЛАГ, дрожит.
«Деточка», - стонет он, «открой им». «Передайте майору, что он зверь, говорю я . Он поднял вас, больного человека, с постели! Я знаю, что я делаю».
Очень сильный удар ногой по двери, и стало очень тихо.

На моих часах одиннадцать часов ночи. Я мечтала об одиночестве и тишине. А моя квартира была полна людей, о которых я обязана позаботиться. «Давайте укладываться спать», - сказала я- «атака отбита. Утро вечера мудренее».

Но уснуть я не смогла. Куда заведет меня этот дерзкий конфликт? Выпустят ли меня?Если нет, как долго смогу я вот таким путём искать решение своей проблемы? Сумею ли я принять неопределенность своего положения?Что со мной будет вообще ?

В сумрачном рассвете наступавшего утра я увидела, что вокруг дома, вернее со стороны моей квартиры, нет ни милиции, ни работников КГБ. Может быть они сторожат возле входной в дом двери? Вот уже 7 и 8 часов утра. Никто за нами не пришел. Время тянется мучительно медленно. Несколько часов тому назад мы находились как бы в осадном положении. Что сейчас, мы свободны?

В 9 часов утра в дверь позвонили. Я открыла с облегчением, звонок означал конец неопределённости. В квартиру вошёл милиционер и спокойно попросил предъявить документы. Он просмотрел паспорта и предложил всем иногородним следовать за ним. Я тоже пошла. Никому бы в голову не пришло, что всего 10 часов назад вокруг этой спокойно идущей во главе с милиционером группы людей, кипели страсти, сталкивались характеры. Приказ дежурного по городу генерала милиции выполнен не был.

В милиции моих Кишиневских друзей допросили и заставили подписать приказ об их высылке из Москвы. Вечером этого дня они ее покинули.

По субботам,на узких тротуарах возле Московской синагоги невозможно протиснуться сквозь толпу. Хороший признак – эммиграция евреев начинает набирать темп!. Власти такое развитие событий не нравится и КГБ применило новый нажим на евреев, то есть физически выдавить нас с тротуара возле синагоги. «Не молитесь и нечего вам здесь делать. Граждане, освободите тротуар, разойдитесь» - кричит он в мегафон.
«Нам негде собираться, у нас нет ни клуба, ни театра, ни школы», - кто-то громко ему отвечает. «Есть приказ Моссовета, граждане, разойдитесь, предупреждаю последний раз», - майор продолжает кричать. «Не разойдёмся», так же громко звучит ему ответ.

Появляется наряд мили, а транспорт с главной дороги был направлен на узенькую асфальтовую тропу возле синагоги на улице Архипова. Улица Архипова настолько узка, что даже тротуары с обеих ее сторон пришлось сделать уже чем предусматривает стандарт, не говоря уже о движении транспорта.

Хозяин – барин, в эту субботу по крохотной улице Архипова двинулся поток больших грузовых машин.Милиционеры теснили нас с тротуаров на проезжую часть.

«Граждане, разойдитесь, будем привлекать к уголовной ответственности за неподчинение милиции»!Постепенно улица пустеет, большинство людей опасается вступать в конфликт. «Ну их к чёрту, давайте разойдёмся», -раздается то тут, то там. Самые отчаянные забегают за спину милиционеров и вновь поднимаются на тротуар.

«Нам отступать некуда. В следующую субботу обязательно приходите и приведите своих друзей. Мы не пойдём на поводу у милиции», - убеждает Виктор Польский.

В следующую субботу улица Архипова в районе синагоги была заранее оцеплена, милиция стояла во всех проходных дворах и всматривалась в лица прохожих.

Увидев еврея, милиционер подходил вплотную и предлагал немедленно уйти. Приходили корреспонденты, туристы. В третью субботу всё было спокойно, власти отступили.

Коллективные письма протеста с большим числом подписавшихся, демонстрации, отсутствие громких судебных процессов, ручеек иностранных туристов и время помогли некоторой массе советских евреев осмелеть. Наступил момент когда накопленная на протяжении множества лет дискриминации и унижнений энергия советских евреев выплеснулась.

КГБ легко было оценить массовость движения, к их услугам был поток вызовов на въезд в Израиль. Советская власть хотела и не хотела выезда евреев. К 1974 году даже простым отказникам стало ясно, что сегодня евреи являются товаром.

Власть готова нас продать и потому набивает цену своему товару. Был введён налог на образование. Это значит что каждый, кто получил высшее образование, обязан выплатить власти несколько десятков тысяч рублей!!!

У кого могли быть такие деньги? У торговцев и других привилегированных категорий евреев могли быть такие деньги. Но у подавляющего числа инженеров, экономистов, учителей, музыкантов таких денег быть просто не могло.

Власть увеличила контингент возможных участников протестов.. теперь протестовать готовы были и те, кто прежде не осмеливался.
В Президиум Верховного Совета с протестом против дискриминационной политики по отношению к евреям с высшим образованием вышла достаточно большая группа с требованием - принять нас для разговора.

Хотя наша группа в небольшом помещении приемной и создавала непривычную атмосферу,молчание было ответом Пробыв целый день и ничего не дождавшись мы договорились назавтра повторить протест.

Наутро я вышла из дома не ожидая никаких проблем и быстрым шагом направилась к метро. «Ида Яковлевна, подождите», - окликнул меня мужской голос. Я замедлила шаг, напряженно думая кто мог бы это быть. Мгновенно возле меня оказался молодой, атлетического сложения, мужчина. «Пройдите в машину», - приказал он, и как по мановению волшебной палочки, возле нас остановилась легковая машина. Я безмолвно повиновалась.

Почему, спрашивала я себя позднее. Почему я вошла в машину? Это случилось так по - советски, я повиновалась бездумно и без сопротивления, чей-то командный голос приказал и я послушно повиновалась!

Видимо сработал инстинкт советского человека: приказывает, значит имеет право. Если имеет право, я должна подчиниться. Машина подъехала к зданию милиции. «Выходите», - скомандовал он. Я вышла. Нас окружили милиционеры.

В кабинете заместителя начальника милиции я провела весь день. Сначала были угрозы: «Вместо ближнего мы вас вышлем на дальний восток». Я твердила только одно «Визу, визу, визу в Израиль». Потом меня начали хвалить и рассказывать неприятные истории о моих товарищах.«Меня это не интересует», - отрезала я. «Дайте мне визу, дайте мне визу!" Твердила я свое.

Темнело, с утра у меня не было во рту и маковой росинки.Именно в этом я упрекнула того в штатском, который утром приказал мне сесть в машину. Тут же принесли воду и какую-то еду. Через много часов, когда на улице было совершенно темно, он спросил меня: «Что вы будете делать завтра, Ида Яковлевна? Я прошу вас в Президиум больше не ходить».

«Это зависит от того, что вы сделали сегодня с моими товарищами», - ответила я.

Он позеленел и начал выкрикивать угрозы. Я дала ему выкричаться и тихо сказала: «Мне стыдно за вас. Вы- мужчина. За вами вся эта милиция с пистолетами и собаками. Вы угрожаете мне, а я даже не знаю, выйду ли я отсюда сегодня - он подпрыгнул как ужаленный, выбежал из кабинета, больше я его никогда не видела. Через несколько минут меня освободили.

<section end=main /></div>

[[Категория:Проект «Сохранение памяти о еврейской деятельности в СССР»]]

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 3

2013-09-15T20:07:17Z

Gorozmey:

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 16

2013-09-15T08:36:47Z

Gorozmey: добавлена категория «Проект «Сохранение памяти о еврейской деятельности в СССР»» с помощью HotCat

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 11

2013-09-15T08:34:58Z

Gorozmey: добавлена категория «Проект «Сохранение памяти о еврейской деятельности в СССР»» с помощью HotCat

<browsetitle>Оглавление</browsetitle>
{{О_тексте
| ТИП СТРАНИЦЫ =1

| НАЗВАНИЕ КНИГИ =Рука в темноте

| НАЗВАНИЕ СТРАНИЦЫ =Часть 11


| ХАРАКТЕР МАТЕРИАЛА =11

| Подзаголовок =

| ОТНОСИТСЯ К СЕРИИ =



| АВТОР ПУБЛИКАЦИЙ=
| АВТОР=Нудель, Ида

| НЕСКОЛЬКО АВТОРОВ =

| КОЛЛЕКТИВНОЕ АВТОРСТВО =


| ЯЗЫК ОРИГИНАЛА =

| НАЗВАНИЕ ОРИГИНАЛА =

| ИЗ СБОРНИКА =

| ПЕРЕВОДЧИК =

| ДАТА СОЗДАНИЯ ОРИГИНАЛА =

| ДАТА ПУБЛИКАЦИИ ОРИГИНАЛА =


| КОПИРАЙТ =3

| В ЕЖЕВИКЕ =

| ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ =Публикуется Михаилом Израильским - племянником автора

| ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА =[[Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 10|Часть 10]]

| СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА =[[Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 12|Часть 12]]

}}

<div class="indent">

Очень злой ум мог придумать эту пытку – пытку неизвестностью. Власти, как правило, не называли срок окончания ограничения на выезд, даже ориентировочно. А если и называли, как это было в моём случае, то настолько придуманную дату, что принять её за реальную отказывался разум. Не только мой разум, но и множества других людей тоже.
Как и в любой экстремальной ситуации сразу выделились две категории людей: пассивные и активные, или иначе назовем их осторожные и дерзкие.
Осторожные люди осмотрелись, взвесили риск и организовали свою жизнь заново, сохраняя, на сколько возможно, прежний стиль жизни.
Дерзкие сломали всё. Расстались с друзьями, поссорились с родственниками, собрали чемоданы и начали стучаться во все двери в надежде, что какая-то из них откроется. Были и счастливчики, они довольно быстро нашли дверь и она распахнула перед ними свободный мир. Мне не повезло, я не нашла ту самую, самую нужную дверь.

Группа дерзких решила объявить голодовку протеста, чтобы привлечь внимание советских властей к своему неопределенному положению. Выбрали местом протеста центральный телеграф, потому что помещение телеграфа не закрывается на ночь и если КГБ не вмешается, то можно было бы там оставаться время. На сколько бы хватило сил. Была полная неуверенность в том состоится ли вообще голодовка,если КГБ заранее узнает о ней.
Отказники разбились на группы и приехали на телеграф очень, очень рано. Метро ещё не работало. Нас оказалось не многим более тридцати человек, мужчин и женщин. В телеграммах на имя советских руководителей мы потребовали разрешения своих выезных личных дел,освобождения осуждённых за желание выехать и закон о праве граждан страны на выезд. Предполагалось, что кому-то из нас голодовку придётся заканчивать в тюрьме.
Расположились в большом зале центрального телеграфа на улице Горького, главной улице Москвы, Вокруг двух больших столов, за которыми мы сидели, было оживлённо.
Навещали родные и друзья. Прибежал начальник московского ОвиРа. Обегая столы наклонялся к каждому и обещал визу немедленно, если этот человек выйдет из голодовки. Кто ему верил? Мы знали, что не он решает нашу судьбу, а КГБ.
Подходили иностранные корреспонденты и простые советские люди, потрясённые смелостью поступка. Но их было очень мало.Тем не менее, в зале всё время было много людей, самые смелые, останавливались возле нас на несколько минут, как бы выражая свою солидарность.
Сотрудники КГБ тоже были в зале. Они нервничали, но почему то нас не арестовывали. Лишь поздно вечером, когда стало совершенно темно и помещение телеграфа опустело, прибыл наряд милиции. Голодавшим предложили два варианта: нас выведут силой или мы выйдем сами. Мы решили выйти без помощи милиции. На боковой улице ожидали милицейские машины, поездка была долгой, или так показалось из-за голода, физической и психической усталости. Мы все: и мужчингы и женщины очень устали. И эмоционально и физически.

Для большинства голодавших это была первая открытая демострация сопротивления власти. Для многих из нас участие в такой демонстрации явилось победой над самим собой, над своими страхами, сомнениями, конформизмом поведения. Я была уже «опытная».
Неделю люди готовили себя к этой демонстрации взвешивая и перевешивая аргументы за и против. Если арестуют и дадут срок? Если уволят с работы? Если детей начнут перевоспитывать в школе, натравливать на них других детей? Если, если, если – сомнениям и страхам нет конца. С другой стороны, если тихо сидеть и ждать, когда же решится твоя судьба, сколько это будет продолжаться? Годы бегут, дети подрастают, прошло три года. Может пройти ещё три или девять или вечно?Нужно искать выход! Я сам должен искать выход.

Пока нас везли, пока машина стояла в ожидании, наше возбуждение постепенно угасло. Все устали и замёрзли в холодной машине,все желали одного, чтоб скорее наступила определённость, чтоб скорее кончилось ожидание, люди перестали разговаривать, было слышно лишь дыхание и постукивание замёрзших ног. Я мечтала о том, чтобы лечь, закрыть глаза и спрятаться во сне, сон - спаситель и благословение.

Приказ «Выходите!» вернул всех к действительности. Перед нами длинное одноэтажное здание с зарешёченными чёрными окнами. Над дверью вывеска: «Районный Ленинского района города Москвы вытрезвитель Министерства Внутренних дел РСФСР». Что это может означать?
Нас разместили в нескольких камерах, женщин и мужчин отдельно. Голые железные кровати, небольшие окна, закрытые густыми решётками и больше ничего. Сняла с себя пальто и положила на кровать,легла, обняв себя за плечи, в надежде согреться.Полами пальто закутала ноги. Но согреться оказалось невозможно. Помещение почти не отапливается, холод собачий.

Голод, усталость, стресс – все вместе вызывали озноб. Сколько времени они будут нас мучить здесь? Мы начали стучать в двери камер и требовать прокурора. Прокурор не пришёл, зато начался допрос, заполнение бумаг. Прошла ночь.
Раннее утро. Нас погрузили в машины и куда-то опять повезли. «Народный Ленинского района города Москвы суд» - понятно. Одного за другим нас вызывали в зал суда, потом милиционеры куда-то уводили через другую дверь. Когда меня ввели в зал, там было два человека: судья и ещё какой-то человек, который стоял спиной ко мне и лицом к окну. Он был в форме милиционера. Милиционер, который ввёл меня, сел возле двери. Судья зачитала обвинение в том, что я якобы посягала на честь и достоинство милиционера.
«Какого милиционера?» - спросила я совершенно искренне.
Пока мы находились в помещении телеграфа, там не появился ни один милиционер. Лишь ночью,когда нас выводили,прибыл наряд милиции. «Какого милиционера, там не было милиции» - повторила я.
«Вон того милиционера» - сказала судья и показала в сторону стоящего у окна , который в этот момент повернулся ко мне лицом.
«Что я с ним сделала, я не поняла?»
«Вы посягали на честь и достоинство» - повторила она.
«Я что, может быть с него штаны сняла? Я не понимаю, в чём вы меня обвиняете?»
«Гражданка Нудель, вы оскорбляете суд и будете за это строго наказаны» - она зачитала приговор: 15 суток изоляции.
«Распишитесь вот здесь, что вы с приговором ознакомленны».
«Это не суд, это фарс. Я закон не нарушала, это надо мной совершается надругательство и вы его выполняете. Кто будет судить вас за это?»
«Выведите её немедленно!» - приказала судья.
Тот милиционер, который привёл, взял меня за плечо и за руку выше локтя и силой вытолкнул из зала суда. Суда ли?
Из здания суда нас увезли вместе – Нору Коренблюм и меня. Меня понятно почему – КГБ хотело проверить меня на стойкость. Они несколько лет держат на мне свой глаз, ходят за мной по улицам, воруют письма ко мне и от меня. Шныряют по квартире, когда меня нет дома. Но почему Нору, спокойную Нору? Чем могла насолить им она? Мы шли рядом через пропускную систему тюрьмы:у нас брали отпечатки пальцев, фотографировали в фас и в профиль, без ушей и уши отдельно, нас заставляли раздеваться до гола и тщательно искали в наших трусах что-то неведомое нам обеим. Это продолжалось очень долго. Из одной камеры в другую. Из маленькой в ещё меньшую. Иногда нас разводили в разные камеры, потом сводили вместе. Мы так устали, что мечтали только об одном, скорее бы всё это кончилось.

Пришёл милиционер и повёл нас обеих по длинным корридорам, беспрервыно звеня ключами. Вверх и вниз, вверх и вниз. В конце какого-то тупика он открыл ключом камеру и приказал войти. Я вошла первая и остановилась, едва переступив порог камеры. Нора ткнулась мне в спину от неожиданности. Мне показалось, что это склеп. Тёмные стены, под потолком небольшая лампочка, крохотное окошко почти не пропускает свет, грязь и решётки на нём. Вдоль стен справа и слева два ряда голых металических двухярусных нар. В углу унитаз, водопроводный кран и раковина. Посредине комнаты – длинный стол и две лавки вдоль стола. Всё чёрное, грязное, вонючее.

Охранник подтолкнул Нору и она прошла вперёд, оставив меня у двери. Я подняла глаза и вдруг увидела где-то высоко, почти под потолком, надпись «Шалом». С моих глаз как-бы спала чёрная пелена, камера больше не казалась мне склепом.
«Нора, смотри, здесь кто-то был до нас, смотри, написано «Шалом».
Дверь с грохотом запирается на замок. У Норы нет моего энтузиазма. Она не ожидала оказаться в тюрьме. Её родители ничего не знают о демонстрации. Для них известие об аресте дочери может оказаться сильным ударом. Они стары и больны. Да и на работе она взяла отпуск только на два дня.
«Мне хорошо, я сирота!» - говорил мальчик Мотл из рассказа еврейского писателя Шалом Алейхема. Мне хорошо, никто не ждёт меня дома.
Сегодня иностранные корреспонденты, акредитованные в Москве, передадут на Запад информацию о голодовке протеста и имена тех, кто был арестован. Родственники и друзья, которые с тревогой следят за происходящим в Советском Союзе поединком горстки отчаянных евреев с могучей тоталитарной машиной, будут сидеть у телефонов в надежде получить разговор с кем нибудь из активистов, узнать подробности происшедшего.

Завтра моя бедная Лена узнает из израильских газет, что её неспокойная сестра снова попала в «историю». Поплачет над моей долей, поплачет над своей беспомощностью. Потом 15 суток с тревогой будет ждать вестей. Чем закончатся эти 15 суток? Может быть сроком на 15 лет? Когда наступит это счастье, что мы вновь будем вместе? Наступит ли оно вообще?
Мы с Норойуслышали шум, затем мужские голоса, топот ног, звон ключей, грохот тяжёлых железных дверей. Что это?
В первые минуты, после того как нас обеих впихнули в камеру было очень, очень тихо и казалось, что во всём мире существуют только мы с Норой и охранник.
Кто-то кричит в тюремное окно и мы узнаём голос одного из своих товарищей.

Охранник нам объяснил что запрещено, а запрещенного было немало: кричать или перекрикиваться через окошко с соседями -запрещено;вставать на стол ногами- запрещено подходить к окну- запрещено; стоять возле окна- запрещено, и ещё многое- многое запрещено. Но мы влезли на стол и начали кричать в окошко, чтобы наши друзья знали – мы рядом.
Охранник открыл камеру и с криком вошёл в неё. Мы спрыгнули со стола. Но главное уже сделано – наши друзья знают о нас. Как только закрылась за ним тяжёлая скрипучая дверь, мы снова у окошка.
«Сколько нас здесь?» - кричим мы в окно. В соседних камерах нас слышат.
«Все, кого взяли на телеграфе, но мы не знали, что и женщин арестовали» - кричат нам в ответ.
«Нас двое» - кричу я пока Нора переругивается с охранником,Нора Коренблюм и я. Держитесь, не унывайте, мы рядом» - кричат из окна.

Кроме деревянного стола и двух скамей всё в камере железное. Железный настил на нарах, на которых мы должны будем спать. Ни одеяла, ни подушки, ни матраса. Ничего, только железные прутья вдоль стен, перехваченные в нескольких местах металлическими уголками. Как спать на этом холодном металле? Нельзя сказать, что в камере тепло.
«Нора, давай попробуем спать на скамье, по крайней мере она деревянная» - предлагаю я. Скамья оказалась очень узкой,рискуешь свалиться. Лежать не только нельзя, но и невозможно. Тело, даже моё, значительно шире скамьи и то одна половина тела висит, то другая.
«Запрщено лежать на скамье, сейчас же садитесь. Нарушение распорядка в камере. Пойдёте в карцер» - кричит охранник.
«Ребята, здесь только железо, а что у вас?» - спрашивает Нора в окно.
«У нас тоже только железо» - кричат нам.
«Давайте требовать деревянный настил для сна» - предлагаем мы парням.
«Зовите начальника!» - кричим охраннику. «Начальника!» - вторят нам из соседних камер.«Начальника!» - кричим мы и стучим ногами об обитые железом двери. Грохот наших ударов возвращается к нам как эхо.
«Не безобразничайте, накажем карцером!» - кричит охранник. К нему на помощь прибежало ещё несколько. Видимо они опасаются нас. Нам слышны голоса нескольких охранников, угрожающих нам карцером. Пришёл начальник корпуса. Мы ему объяснили причину возмущения
«Передайте нашим родным, чтоб принесли полотенца, мыло, зубные щётки, порошок. Дайте нам на чём спать. Мы не обезьяны. Вызовите прокурора, мы обжалуем решение суда!».

Начальник корпуса выслушал и через несколько часов нам выдали деревянные лежаки, полотенца и мыло.Дверь камеры оборудована небольшим окошком, который беспрерывно открывался и закрывался. Направленные на нас глаза и щёлканье задвижки раздражали больше всего, каждый новый звук вызывал у обеих бурную ре6акцию.

Что они высматривают? Куда мы можем отсюда деться?» - спрашивали мы друг друга. Нора начала спорить и протестовать, требуя, чтобы насне подсматривали беспрерывно. Напрасно. Кажется, что началась с нами игра. Мы раздражались, тогда они вообще перестали закрывать глазок. Наступила первая мучительная ночь в тюрьме, на голом деревянном настиле, сквозь щели которого проваливалось наше тело, лампочка на потолке била прямо в глаза день и ночь, грустные думы не уходили из головы.И холод.Пальто было слишком мало, чтобы укутать меня. Страшная физическая и психическая усталость сморили. Проснулась от громких, знакомых звуков музыки. «Ах, чёрт возьми, и здесь гимн Советского Союза!». Нас окриками заставили встать.

«Не нарушайте распорядок дня, вставайте, идёт начальник корпуса» - метался за закрытой дверью охранник. «Если не встанете, получите карцер» - шипел он.
В дверях загрохотал ключ и мы решили встать.
В камеру вошли четверо мужчин в милицейской одежде. Мы обе отказались с ними разговаривать в знак протеста против сфабрикованного обвинения.
Потом нам выдали кусок мокрого хлеба и два маленьких кусочка сахара. Сказали - - еда на весь день.
Весь день в крохотное окошко в двери следили за нами глаза охранника.Мы с Норой не могли с этим смириться, охрана коментировала каждое наше движение. Я потребовала бумагу для жалобы и, как ни странно, получила один листок белой писчей бумаги, мой текст был краток:Начальнику тюрьмы: « тюрьма не зоопарк, а я не экзотическое животное. Прошу принять немедленные меры и остановить поток зрителей».
И как ни странно моя жалоба подействовала. На следующий день никто не стоял за дверью и охранник не выглядел таким напуганным. Конечно же, первый кто прочел мой протест был именно охранник.

К нам начали привыкать, охранники начали с нами разговаривать. Однажда, нам с Норой, во время раздачи пищи, назаметно передали две сигареты. Мы не курили, однако оценили великодушие дающих. Через несколько дней нам положили по лишнему кусочку сахара. Уголовная среда выражала свою солидарность.
Крайне неприятно, сидя на толчке со спущенными штанами, встречаться взглядом с человеком, который следит за тобой. Трудно с этим смириться. Но ещё тяжелее, когда у тебя нет возможности вымыть своё бренное тело. Я начала требовать чтоб нас повели в баню.
«Не положена на сутках баня» - был категорический ответ. «Не положено» - магическая формула, за ней скрываются все случаи тюремной жизни. «Не положено» - ничего сделать нельзя.

Однажды я попросила Нору подержать косынку перед смотровым глазом охранника пока я немного помоюсь, пусть даже холодной водой. Охранник угрожал нам всеми земными карами и требовал, чтобы мы сняли с окошка тряпку. Номы уже знали, что охранник не имеет права войти в камеру. Холодная, из под крана, вода приятно обжигала грязное тело. Я едва успела вытереться и немного натянуть на себя одежду, как загремели запоры и железная дверь стремительно распахнулась. В камеру вбежал начальник корпуса.
«Что здесь происходит?» - спрашивает он.«Я мылась» - ответила я.
«Что?» - не понял он. «Я мылась и не хотела, чтобы стражник смотрел на меня».
«Какой стражник?» - переспросил он, «Кто стражник?» - он не мог понять смысл слова.
«Тот, кто смотрит на нас круглые сутки». Он понял наконец о чём я говорю.
«Почему вы моетесь в камере?»
«Я уже писала вам, что мы не звери в зоопарке. Вы должны дать нам возможность помыться. Мы не можем не мыться».
Он вышел и закрыл за собой дверь. Таких заключённых у него, наверно, еще не было.

Никогда в жизни я не ела хлеб которым нас кормили в тюрьме. Специальной выпечки, только для заключённых. В хлебе было всё, что не должно быть в хлебе, включая древесные опилки.Когда сжимаешь кусок «хлеба» посильнее, на ладони остаётся коричневая влага. Чего в нём почти не было, так это муки, запах его напоминал запах технического жира.Ни Нора, ни я есть этот хлеб не могли. Мы крошили его и укладывали тонкими слоями на столе для того, чтобы получились сухари. Потом мы сосали сухари или размачивали их в воде. Бурда получалась жуткая, но в те дни, когда нам не полагалась еда, ели размоченный или сухой тюремной хлеб, начиналась изжога и мы пили воду. "Еда" заключенным выдавалась только каждый второй день. Таковы были условия наказания.

Но нам приносили в камеру тёплую воду или её ещё называют «кипяток». Через несколько дней мы поняли, что с нами происходит что-то странное: спим днём и спим ночью. Сон тяжёлый, расслабляющий, отупляющий.Мы решили, что нам подсыпают в пищу и "чай" наркотики, и даже кипяток перестали пить . Через несколько дней к нам вернулось нормальное состояние и мы прокричали в окошко мужчинам о своем «открытии».
Мы с Норой опасались наркотиков и в "супе" и даже отказались от него. Обе, Нора и я ужасно исхудали без пищи, без воздуха, без движений, от грязи и вони тюрьмы. Начала кружиться голова. Пришлось вернуться к так называемой "еде". Как бы не отвратительна была эта бурда, сваренная из непромытой старой крупы, она содержала необходимые для жизни каллории. Мы ждали этой бурды с нетерпением, можно сказать даже с волнением изголодавшихся людей. Ни бурды и ни тюремного хлеба мы не ели.
В субботу нам принесли праздничную еду: маленькую белую булочку весом 30 грамм и столовую ложку венигрета. Настоящего, из настоящих овощей.
Так тянулись сутки, от голодного дня до дня с так называемой едой. Мы с Норой считали только дни с едой, голодные дни не считали вовсе. И ещё у нас было развлечение - нас выводили на на 45 минутную прогулку. Каждый день.

"Прогулочный дворик" – так называется это место под солнцем. Нас выводили камеру за камерой и, несмотря на грозные окрики охраны, удавалось перекинуться несколькими репликами с нашими товарищами. Первые дни женщин выводили первыми и, проходя мимо мужских камер, мы слышали их подбадривающие слова. Но у нас и это общение отняли.

Прогулочный дворик отличался от камеры тем, что вместо потолка над головой было несколько слоёв проволоки. По этому «потолку» ходил вооружённый тюремщик, который следил за тем, что мы делали на прогулке. По его приказу прогулка могла быть прервана в любой момент. Тем не менее, это была прогулка! Это была встреча с солнцем, с небом, с жизнью где-то там, под нами и над нами.

Это был отдых для наших, измученных от постоянного, днем и ночью, электрического света, глаз. В камере лампочка горит день и ночь, Днём она тусклая, а ночью бьёт в глаза своим светом.
Прогулка давала некоторый отдых нашим глазам, отдых от серого цвета, от замкнутого пространства, которое нас давило. Это было волнующее ощущение.

Нас возвращали в камеру и мы видели, что в наше отсутствие все было перевернуто,производили обыск. Что они искали в деревянных настилах? Передатчики, магнитофоны, видеокамеры? Когда упрятали нас в тюрьму то отняли даже записные книжки. Ни газет, ни бумаги нам не давали, за исключением крохотных листочков, имеющих гигиеническое назначение. Каждое утро нам выдавали перед туалетом один маленький квадратный листок белой бумаги для гигиенических целей. Пунктувльность была потрясающая.

Медленно тянутся часы в тюремной камере. Ещё медленне тянутся дни. А недели просто стоят на месте. Мы обговорили с Норой всё что могли. Личное и обществен
ное. Пусть нас подслушивают через скрытые магнитофоны, человек не может жить молча. Через пару дней Нора начала плакать, ей не хватало общения, Нора
плакала беззвучно, без жалоб и стонов. Слёзы текли и текли из её глаз. Я узнавала об этом по характерному звуку носом. Я чувствовала, что в какой-то степени виновата в её слезах. Если бы я больше с ней разговаривала, она бы меньше времени оставалась наедине со своими грустными думами.
Но и я очень устала. Я растратила свои психические силы ещё до голодовки и сейчас, в камере, была не в силах много говорить.
Вернуть себе психические силы для меня означает – молчание. Нора согласилась со мной, что для обретения свободы каждый должен внести свою лепту. Тогда счастье быть свободным полнее и более значимо для тебя. «Кто знает, Нора, может быть ты скоро получишь разрешение и уедешь. Эти дни в тюрьме и страдания, через которые ты прошла для обретения свободы, будут твоим светлым воспоминанием, будут радостью твоей жизни. Кто знает, Нора?»
Как относились к нам тюремщики? Помню глаза первого, который закрывал за мной дверь в то утро или день, когда я впервые переступила порог камеры. На меня смотрели тёмные, злые и очень настороженные глаза человека, каждую секунду готового к конфликту. Он опасался за себя. Он ждал провокации.
«Хорошо чекисты поработали с охраной, запугали их основательно!» - подумала я.

Мучительно долго тянулось время, но каждый прожитый день приближал нас к выходу из тюрьмы. И вот завтра, завтра нас должны освободить. Если конечно нам не придумают нового наказания. Если наши родные и друзья поработали для нашего освобождения. Наступило утро этого завтра . Мы в напряжении. Беспрерывно подходим к дверям и стоим возле, прислушиваясь к звукам в корридоре. Охрана нервничает тоже, они не могут нас видеть когда мы прислоняемся к двери камеры. Угрозы, споры. Часы у нас отняли в первый день ареста и времени мы не знаем. К тому же сегодня у нас голодный день. Вода, кусок тюремного хлеба, два кусочка сахара.

Наверно это произошло в середине утра. Охранник открыл дверь, сказал * Коренблит «С вещами!». Нора вышла очень быстро, вещей у неё не было. Мы распрощались на ходу, поспешно. И хотя мы всё утро ждали этого мгновения, приказ застал нас врасплох. Она что-то прокричала мне уже за дверями камеры. Потом был слышен шум в корридоре. Очевидно вывели тех, кто был в соседних камерах. Я постучала в соседнюю, никто не откликнулся. Камера была пуста.

Кажется, меня здесь оставили одну, промелькнуло у меня в голове. Что это может означать? Арест? Продление срока? Или они обо мне забыли?
«Нет, не может быть. Это не 37 год!» - думала я.
Я стою у двери, прижавшись к ней лицом, так, как стояла, когда увели Нору. Сколько можно так напряжённо ждать? Нужно взять себя в руки, успокоиться и решить, что делать.
Прежде всего нужно отойти от двери. Затем оторвать себя от мысли, что сегодня меня освободят. Возможно, что не освободят. Значит - срок. Как себя вести? О чём с ними говорить и о чём не говорить. Пожалуй, я вообще не буду с ними разговаривать, тем более, что закон позволяет мне такую позицию в порядке защиты. Очень трудно не разговаривать! Но надо держать себя в руках.
Сейчас я должна отойти от двери, лечь на нары, укрыться и постараться заснуть. Сегодня меня не освобождают. Я сняла с себя пальто, в котором стояла наготове с самого утра, расстелила его на нарах и легла.
Я старалась не думать о том, что наверное это срок. Но мысли мои были только об этом. Представила себе, что сейчас за мной придут, переведут в другую камеру. Начнутся допросы. Я решила, что учавствовать, с позволения сказать, в «следствии» не буду. Затем судилище. Лагерь. Это, наверное самое тяжёлое.
Как жить с воровками, убийцами? А Лена? Как она выдержит такое испытание судьбы? Ей ещё тажелее от страхов реальных и мнимых. Что я могу сделать? Я хочу жить в ладу сама с собой. Выбрала сама и расплачиваться буду сама. За такими раздумьями время тянется вне системы времени.
За дверью мерный шаг охраны. Несколько шагов вдоль двери, поворот, несколько шагов в другом направлении, остановка, поднимает смотровой глазок, опускает его, я слышу треск металла о металл, снова несколько шагов в направлении от двери и так часы, месяцы, годы, жизнь. Как может человек выполнять такую нудную работу? Как может человек добровольно согласиться быть пленником?
Ведь он тоже пленник, как и я. Только он ночует дома, в постели. Вся его жизнь здесь, возле камер. Вдруг металлический звон. Это связка ключей ударилась о дверь. Я продолжаю лежать. Куда мне торопиться если это срок?

«Почему вы лежите?» Молчу.«Берите вещи и идите за мной!»
Иду покорно за ним не задавая вопросов. Я знаю, ответа не будет или скажет : «Не положено знать». Он ведёт меня по длинным корридорам с бесконечными дверьми и номерами над ними. Это камеры. Там, за этими железными дверьми, тысячи людей – преступников и невинных. Неужели я одна из них? Он идёт впереди меня всё время звеня связкой ключей. Завёл в маленькую комнату с окошком в стене.
«Распишитесь вот здесь» - сказал мне человек. «Что это за бумага?» - спросила я с трепетом. «Справка об освобождении».

Ох, у меня камень скатился с сердца. «На этот раз пронеслось мимо» - подумала я. Мне вернули кошелёк, ключи от квартиры. Охранник повёл меня в другую комнату и открыл железную дверь. Как замечательно жить! Я приеду домой, залезу в ванную!
Пока я ехала в трамвае до ближайшей станции метро и потом, почти автоматически, по подземным переходам на свою линию, думы мои были только об одном. Что мне делать? Как мне жить дальше? Передо мной приоткрылась немного, самая малость, жизнь за решёткой тюрьмы. Что мне делать? Ещё более, чем прежде я не хотела бы оказаться в тюрьме на долгий срок. Нет, меня эта «экзотика» не привлекает. Но как быть? Изменить поведение и стать послушной? Терпеливо ждать когда мне подарят свободу? Где грань между терпением и покорностью?
Кто мне подарит свободу, если я сама буду молчать? Кто будет говорить вместо меня? Те, которые уже сидят в тюрьмах? Но они за множеством замков и голос их почти не слышен. Это я должна говорить за себя и за них. Пока у меня есть возможность, я должна говорить и за себя и за них. Как я не хочу опять попасть в тюрьму! Но, этого, очевидно, не избежать!

Я уже возле дверей своей квартиры. Вхожу и закрываю её за собой. Я приезжала из командировок, из путешествий. Я знаю расставание со своими близкими, со своими книгами, любимыми вещами и предметами. Я знаю встречу с ними после разлуки. Но приход домой после тюрьмы – это совершенно иное. Как только закрываешь за собой дверь, приходит ощущение безопасности. Приходит ощущение, которое я не знаю как назвать. Больше нет на тебе наблюдающего чужого глаза. Одна! Свободна! Могу закрыть дверь и не выходить из дома сколько хочу. Могу лежать, могу сидеть, могу делать что я захочу. Что я захочу!
Двери и стены непроницаемы. Какое это блаженство – лечь в чистую постель! Настоящую, удобную постель. Какое удовольствие надеть на себя халат и сесть за стол, взять в руки книгу, включить музыку! Все самые простые явления жизни приобретают необыкновенную значимость и важность. А ванна – это величайшее изобретение цивилизации! Какое счастье, когда можно залезть в ванную и смыть с себя всю суету и бессмысленность этой странной жизни! В ванной я обнаруживаю, что у меня полосатое тело. Вертикальные синие полосы.

«Неужели они заразили меня чем то?» - заметался мой ум. «Может быть это краска какая-то?» тщательно мылю и тру своё тело. Нет. это что-то другое. Я вышла в комнату, взяла зеркало и внимательно разглядела полосы. Вот это да! Это же обыкновенные синяки! Но меня никто не бил! Совершенно точно, меня никто не бил. Откуда могли оказаться синяки и почему они такими полосами? Наверное это от лежанья. Наверно! Между деревянными планками, на которых мы спали без матрасов, было довольно большое расстояние, тело проваливалось сквозь пустоту и затекало во время сна. Так образовались синяки. Ночи были мучительны, это правда.
Утром, одевая сапоги, я обнаружила, что они стали очень широкие. Ну а с ними что приключилось за время моего отсутствия? Пришла моя двоюродная сестра и сказала: «Ида, ты ужасно похудела, одни кости остались».
«Похудела? Я как то не подумала об этом. Наверное поэтому сапоги мне широки».
«Почему на полу куски штукатурки?» - спрашивает она. «Откуда могло свалится?»
я поднимаю глаза к потолку и обнаруживаю небольшую дыру. Вот оно что! Пока держали меня в заперти, пробили потолок. Мерзавцы! Вот так, в наглую, даже штукатурку за собой не убрали! Дескать, на, знай где ты живёшь. Мы всё можем, нам всё можно! Я давно знала, что им всё можно. Всё, что придёт в их инфантильные головы, напичканые историями из детективных романов.
Зачем они сделали свое гнусное дело так демонстративно?
Я поняла это несколько позже, когда пожила в квартире с пробитым потолком.

Через несколько дней пришла усталость от этого факта и с ней ощущение, как если бы я ходила совершенно голая по улице. Каждый мой звук транслируется в КГБ. Каждый звук! Только думаяя об этом можно сойти с ума! Никак не могла себя заставить не думать, выбросить это из головы. Жить как если бы не было ни пробитого потолка, ни КГБ, ни прослушивания.
«Надо научиться» - твердила я сама себе, «надо научится, иначе я кончу плохо, я сойду с ума».

Дорогие мои!
Опять меня «наказали», писем от вас нет второй месяц. Не представляю, чем именно я разозлила КГБ? Хотя, если быть откровенной, многое им может «не нравится» в моём поведении.
Недавно прочла открытое письмо Семёна Глузмана своему отцу. Он пишет: «У меня было одно слабое место – мои престарелые родители. Теперь у меня нет слабых мест. И ради свидания с вами я не пойду на компромисс».
Такова проза нашей тюремной жизни. За письма от вас я не готова менять своё отношение к жизни. Я должна сказать, что уже не так болезненно реагирую на «наказания». Сознание того, что «они» не достигли своей цели держит меня в равновесии.
Ребята, вы считаете, что я слишком давлю на вас, побуждая заниматься мной более активно? Но кого ещё я могу об этом просить? У меня было два варианта: возбудить Лену или ждать у моря погоды. Возбудить можно только страстным обращением. Я вижу, что если никто специально не будет говорить и требоватьмоего освобождения, то придётся здесь остаться навсегда. Уехать отказнику очень непросто. И еще более непросто тому, кто себя как-то противопоставил режиму. Никто не забыт и ничто не прощено!
Из разряда «человек» отказник переходит в разряд «товар» со всеми вытекающими последствиями, то есть, товар имеет цену, для этого товару нужна реклама и товару нужен покупатель. Кто согласится купить меня, зависит во многом от вас. Я свою часть делаю каждый день – пишу письма ко всем, включая КГБ и объясняю бессмысленность, с моей точки зрения, задерживать меня в Союзе. Все свои писания я стараюсь отправить и вам и это уже ваша задача – предать их гласности. В Израиле или где удастся. Я иду на открытые конфликты с КГБ, чтобы привлечь внимание к проблеме, как моей лично, так и общей. Я не вижу иного пути. Ждать у моря погоды я не согласна. Тогда не будет выезда, ни моего и ничьего.
Пожалуйста, примите мою философию! Я понимаю, как вам тяжело и даже страшно за меня. Но что можно сделать ещё?
Целую.
Пишите.
Напишите, что согласны.
27/01/75 Ида

Однажды ко мне зашёл в гости иностранный турист. Не мальчик, мужчина прошедший французское сопротивление. Поговорили о моих делах и в качестве иллюстрации я указала ему на потолок.
«Посмотрите внимательно на это место, там где стена сходится с потолком. Вы видите дыру? Её пробили чекисты пока я была в тюрьме. «Зачем?»
«Как зачем, чтобы слушать мои разговоры, а может быть, чтоб усложнить мою жизнь». Он побелел в лице и спросил: «Вы думаете они нас сейчас слушают?»
«Уверена, что слушают»
«Как же вы так живёте, это ужасно. Как голый стоишь. Я бы с ума сошёл в такой квартире».
«Вы правы, долго мои ощущения были именно такие – будто я голая стою на улице. Потом я убедила себя, что так придётся жить. Живут же люди на кладбище. Здоровый человек должен адаптироваться к любой ситуации. Я адаптировалась. Случается, что я начинаю неистовствовать. Потом проходит».

«Я вам советую, Ида, уезжайте куда нибудь. С ума можно сойти!»
«Вы правы, именно для этого пробит потолок и так демонстаритвно. Мне некуда уехать. Люди меня опасаются. Ко мне почти никто не приходит. Только такие же как и я, живущие с пробитым потолком. Путь, по которому я иду, можно сравнить с узким туннелем, ширина которого равна ширине моих плеч и ни вправо нельзя повернуть ни влево. Только вперёд. Иначе проиграл. Иначе должен сдаться на милость КГБ. Может не всегда так категорически. Может быть есть и средний путь? Возможно есть. Но не для меня. От себя уйти никуда нельзя».

Когда я садилась на диван, то невольно глаза поднимались вверх, к дыре. Я думала о своей жизни, о неудачах, об одиночестве и изолированности в которую я загнала сама себя. Я мечтала о победе, приезде в Израиль, встрече со своей сестрой, семьёй. Я думала о тех, кому помогала выстоять в тюрьмах и лагерях, очень изолированных, очень одиноких. Я планировала и продумывала свои действия в их защиту, часто обращаясь взором к дыре, олицетворявшей чёрную силу КГБ. Эта дыра стала для меня источником идей.

И вот я узнала, как она «работает». Пожилой еврей, приехавший с Украины с жалобой на действия местных властей, отказывающих ему в выезде попросил разрешения поговорить со мной. Во время разговора я предложила ему взять домой несколько книг – учебники иврита и история евреев. Наверно я обронила фразу о книгах. Он вызвал меня на телефонный разговор через три дня, позже, чем мы договорились.
И вот что рассказал: когда он вышел из подъезда моего дома, его окликнул милиционер и попросил пройти в отделение милиции. В милиции его тщательно обыскали. Так тщательно, как обыскивают в тюрьме, проверяя все швы и складки ткани. Отняли книги, которые я ему дала и предупредили, что если он будет поддерживать со мной отношения, то никогда из Союза не уедет.
Наша встреча с этим человеком продолжалась не более получаса. Как быстро они прибежали!
Чаще всего для разговора я приглашала своего гостя выйти на улицу. Даже на улице я не всегда была уверена, что КГБ за нами не ходит со своей подслушивающей аппаратурой. Всё это было похоже на дурацкую игру. Подслушивания, подсматривания, топтуны за спиной, машины! Я никогда не могла принять, что для государства важно знать о чём я разговариваю и что я думаю. Вся суета чекистов вокруг нас была похожа на плохо написанный детективный роман, может быть именно это происходило на самом деле.

Наиболее правдо похужую версию дала мне Елена Георгиевна Боннер, сказав что КГБ использует евреев для повышения своей значимости, раздувает аппарат и зарплаты представляя движение евреев огромной и опасной силой, могущей дестабилизировать общество.
В моих глазах еврейская масса мало чем отличалась от остальной советской массы в том, что более всего боялась любого контакта с властью, на любом ее уровне.

Более того, они точно знали, прослушивая телефонные разговоры наиболее активных участников движения, что мы не планировали никакого насилия. Никогда.

Тем более относительно меня,им было недостаточно факта, что они сами в 1972 году отключили мой телефон,моя почта откровенно перлюстрировалась, я никогда не позволяла себе нелепых в их адрес угроз и выплесков накопившейся в душе боли и страдания.
Я встречалась с вышедшими на свободу заключёнными, с родственниками ехавшими или возвращавшимися со свидания. Ко мне крайне редко заходили иностранные туристы. Круг моих интересов был замкнут на заключённых и активных действиях в защиту права на выезд из Союза.

Мои дорогие!
Вчера весь день и весь вечер провели в ожидании решения судьбы Бориса Цитлёнка и Марка Нашпица. Кто мог подумать о таком повороте? Даже адвокаты растерялись. Этот приговор имеет хорошо расичтанный эффект уничтожения личности. 5 лет ссылки! 5 лет! Боря Цитлёнок один будет жить 5 лет где-то там в тьму-таракани!? Что с ним произойдёт за 5 долгих лет, когда даже в столице нашей родине Москве с великим трудом он выживает один. После отъезда матери он стал бездомным человеком. И это среди своих, где чужая мать накормит и уложит спать в любом доме, куда бы он ни пришёл. А что с ним будет в Сибири? Один! Они прекрасно знают, что он не может жить один.

Борис Шилькрот прислал мне свой рассказ о празднике Пурим в Израиле. Этот рассказ я размножила и разослала в зоны. Слово «размножила» звучит очень серъёзно и впечатлительно. На самом же деле я переписала от руки текст Бориного письма. Печатный текст в зону не пропускают, поэтому писать приходится под копирку 4-5 раз, по два экземпляра, так как третий получается слепой. Приходится с силой давить на ручку, рука устаёт ужасно и болит. Кроме того, переписывать тот же самый текст несколько раз – удовольствие ниже среднего. Зато я знаю почти на память всё, что присылает мне Боря об Израиле. Затем я наклею красивые марки на каждый конверт, надпишу и завтра отправлю в зоны заказным письмом. Парни получат мои послания немногим дольше чем через неделю. Я уверена, что эти письма не конфискуют. Цензоры уже давно «привыкли», вернее я их приучила к моим темам. Надеюсь, что понравится ребятам. Может быть кто-то и откликнется. Очень трогательно это делает Изя Залмансон.

Вчера была в одной совершенно нармальной советской компании, выяснилось, что мне совершенно не о чем с ними говорить. Или я одичала за эти прошедшие годы или их жизнь лишена смысла.
Сегодня утром получила вашу телеграмму. Лена, я поняла, что ты волнуешься, но чем конкретно вызвано твоё особое волнение я, к сожалению, так и не поняла.
У меня без перемен.
Целую.
До следующего письма.

Ночью раздался звонок в дверь. Не милиция. Звонок милиции требовательный, длинный и даже властный. Этот же осторожный, даже можно сказать деликатный. Кто это может быть? Я никого не жду. Вижу в глазок двери - мужчина.

«Уголовник» - промелькнуло в голове, а может быть подослан».
Ночь. Я одна. Открою дверь – объясняйся потом! Сама открыла. Не ребёнок. А вдруг парни прислали мне весть из зоны? Если он из зоны, то ему некуда идти в такой поздний час. Любой милиционер закроет его в дежурной части. Разбираться.
Если же он из зоны и я единственный адрес по которому он может идти с доверием? Что мне делать? Внимательно слежу за ним через дверной глазок. Позвонил ещё раз и начал медленно ходить по корридору. Руки назад, мерные шаги, как автомат. Открываю дверь.
«Вы Ида Нудель?» «Да я». «Я привёз вам привет от ребят из 35 зоны».
«Входите».Он вошёл и внимательно осмотрел всё вокруг. «Вы одна живёте?» «Да»
«Это хорошо»

Я тоже внимательно разглядываю его. Серое, мятое лицо, серая мятая одежда, отвратительный, затхлый запах тюрьмы. Лицо напряжено и неподвижно, как маска. Или это шок от новой обстановки, новых впечатлений, или ещё что-то.
Только после тюрьмы человек может оценить какой поток впечатлений получает живущий на воле. Чтоб бурно на него не реагировать нужна привычка.
«Извините меня» - говорит он, «мне срочно нужно в уборную».
Через некоторое время он выходит и протягивает мне раскрытую ладонь, на которой лежит несколько мелких комочков.
«Возьмите, меня просили передать это вам. Я извиняюсь, их было четыре, но я не смог удержать один. Это случилось в поезде. Мне было трудно терпеть, я ехал двое суток. Вы должны разорвать оболочку, внутри текст».

Какой кошмарный запах имеют эти кусочки! Я ещё не взяла их в руки, а меня уже тянет на рвоту. Деваться некуда, я должна взять их с протянутой руки. Эти омерзительно воняющие драгоценные кусочки, вынесенные из политического лагеря. «Хорошо, спасибо, я разберусь. А пока примите душ, а я приготовлю для вас постель».«С великой благодарностью» - ответил он.

Я быстро приготовила еду, постель и решила взяться за чтение. Но как только я разворачивала бумагу, в которую завернула кусочки, подкатывалась тошнота. Я с трудом сдерживала клокочущую уже у горла рвоту. Уговаривала себя, приказывала себе. Как только брала в руки смердящий кусок, опять подходила рвота. Он вышел из ванной.
«Ешьте всё, что на столе, я пытаюсь читать. Я должна вас предупредить, что квартира моя на оперативном прослушивании, не следует говорить всё подрад. Напишите на бумаге».
«Вот как! Вы тоже живёте как в зоне. Мы об этом не знали. Мы так много и так мало знаем о людях, которые помогают. Я вас ждал на улице несколько часов. Там бабушки гуляли с внуками. Если бы вы прошли мимо я бы вас узнал. Я долго рассматривал вашу фотографию. Мне дали перед выходом их зоны ваши ребята. Но вы совсем не такая, какой я представлял. По фотографии – вы крупная женщина, а на самом деле небольшого роста, но лицо тоже самое.»

«Вы ешьте, а я пойду читать» - говрю я не видя конца его речи. Конечно, ему хочется выговориться с новым человеком. Возвращаюсь к письменному столу и беру в руки вонющие послания. Ух, кажется начинаю преодолевать рвоту! Листочки очень тонкой бумаги исписаны бисерным почерком. Без лупы разобраться не смогу. Но как их писал человек? Нужно всё переписать своей рукой, а оригинал уничтожить. Всю ночь я разбирала чёткий, но бисерный почерк посланий. Последняя фраза третьей упаковки сбивает меня с толка.
«Этому человеку особенно не доверяй. Придёт к тебе один раз. Дай ему деньги. До встречи.»

Ребятки мои дорогие!
О себе: я уже втянулась в сутолоку московской жизни. Вчера взяла в библиотеке две книжки на английском. Правда текст адаптирован. Одну прочла за 4 часа не отрываясь. Адаптированный текст буду читать не более 1,5 месяцев. Разговорную речь не понимаю, только выхватываю отдельные слова. За время отдыха прочла одну не адаптированную книжку. Очень тяжело. Я делала словарь и перечитала её потом вновь уже со своим словарём. Проблема в том, что я не запоминаю значения новых для меня слов, хотя трачу массу времени на зубрёжку. Терпение, всё придёт. Всё придёт, конечно, но в настоящий момент я очень страдаю от того, что не могу выразить себя на встречах с друзьями. Ужасное ощущение – чувствовать себя неодушевлённым предметом, человек без языка
Мне неприятно ощущать себя сидящей в углу и глупо улыбающейся, как несмышлёныш. Я справлюсь, я заговорю, только где взять так много времени на зубрёжку?

Уже две недели не писала жалоб и «плачей». Но с сегодняшнего дня я включаюсь в это дело. Кроме того, начну хождение по мукам – по приёмным. Ужасно жаль потерянного времени, которое я просижу в приёмных и прочих комнатах, но что мне делать? Вроде бы идёт флирт между двумя державами, кого-то подарят вместо слонов и бриллиантов. Но не меня, у меня нет шанса. Я это знаю точно.
В субботу вечером было празднование Симхат Торы. Было не уж так много народа. Несколько тысяч. Но меня порясло другое – возраст большинства 15-20 лет!
Очень хочется получить письмо от Яника. Не надо смущаться, что его письменный русский плох. Я могу читать простые фразы и на иврите. Неужели он меня совершенно забыл?
Очень хочу, чтоб вы не дёргались и не страдали. Не пошлют вас хадатайствовать за меня- не надо, будем выбиваться своими силами. Дело не меняется от отношения местных официальных властей.Это непрятно, конечно, знать что в Израиле не согласны. Я линию своего поведения не изменю, даже если все будут против меня.
Целую вас, моих спасителей, и желаю здоровья и успехов всяческих.
20/09/75

Много месяцев из 35 политической зоны не было надёжной информации. И вот, освободился Иосиф Мешенер. КГБ сразу же установило строгий полицейский контроль над его продвижением даже внутри городаБендеры. Выезжать из города категорически запрещено. Придётся ехать к нему мне самой. Предложу Мальве поехать вместе. Мальва Ланда отдавала диссидентскому движению всю свою душу. Дочь репрессированного коммуниста, она знала по собственной судьбе карательную суть советской системы. Мальва обрадовалась моему предложению. В моём доме разговор по поводу поездки мы не вели. Кроме Мальвы и меня почти никто не знал о нашей поездке. Каждая из нас добиралась до вокзала самостоятельно, чтоб не увеличивать риск неудачи. Ни Мальва ни я не знали следят ли работники КГБ за каждой из нас именно сегодня. Добрались до города, где жил Иосиф вполне благополучно. Решили не рисковать и не идти сразу к нему, опасаясь встретиться там с милицией. Мы пошли на квартиру Маргариты Сусленской, муж которой, Яков, был осуждён за антисоветскую деятельность вместе с Иосифом, но получил более продолжительный срок наказания. Мы готовы были открыть калитку нужного нам дома, когда из подъезда вышел милиционер. Я взяла Мальву за руку и сказала: «Не останавливайтесь, никто не знает нас в лицо, он не обратит на нас внимание, если поведём себя адекватно. Идите спокойно вперёд».
И держу её за руку. Мы прошли мимо дома. Я немного повернула голову, чтобы убедиться, что милиционер вышел из двора.
«Давайте походим немного, но так, чтоб было видно, что же происходит вокруг дома. На нас никто не обратит внимания. Наши маленькие, плохо одетые фигурки не отличаются от большинства женщин, которые проходят мимо быстрыми шагами. Наверное нужно ходить немного быстрее» - говорю я и Мальва больше не спорит со мной.
Раздумывая, что делать, мы ходим вдоль улицы, на которой стоит нужный нам дом. Уже сгущаются сумерки.
«Надо решиться и войти» - говорит Мальва.
«Вы правы, вперёд!» - и мы заходим в подъезд. Никого. Проходим к дверям квартиры и прислушиваемся. Тихо. Я стучу в дверь.
«Кто там?» «Ида»

Дверь мгновеннно открывается и Маргарита говорит шёпотом: «Быстрее входите, быстрее же. Они нас замучили. Со вчерашнего вечера каждые пол часа приходят. Я не знала, что думать, может быть с Яковом что-то случилось. Быстрее, куды бы вас спрятать если сейчас придут?»
Она мечется по комнате, открывает дверки шкафа, закрывает.
«Уведи нас куда-нибудь» - предлагаю я.
Обрадованная решению она мгновенно переодевается и выходит из квартиры посмотреть всё ли спокойно вокруг дома. Вернувшись, она извиняется, что не может предложить отдохнуть с дороги.
«Быстрее, Маргарита, быстрее, нас могут застать на пороге» - говорю я.
Выходим. На улице уже густые сумерки. Маргарита решила автобусом не пользоваться, нас могут увидеть вместе. Мы шли пешком и у нас было много времени, чтоб поговорить.
«Вчера вечером прибежали два милиционера и хотели делать обыск, но я потребовала ордер и раскричалась. Они ушли. Тогда я побежала к Иосифу, опасалась, что что-нибудь случилось с ним. У него был милиционер. Спросил не ждёт ли Иосиф гостей. Тот ответил, что никого не приглашал, но гостям всегда рад. Милиционер посидел немного и ушёл. Мы ломали голову, что случилось? Рано утром опять ко мне пришёл милиционер, а Иосифа вызали в милицию. Такая нервотрёпка продолжалась весь день. Милиционер пришёл ко мне на работу, я устроила скандал. Нервы сдали, раскричалась. Теперь, когда вы приехали, я поняла кого они ждали. Я так рада, что они вас не встретили! Вы постойте здесь, а я зайду спрошу согласна ли эта женщина принять вас на ночь. Она моя дальняя родственница. Но я ей всю правду не расскажу, зачем её пугать. Если она откажет, я знаю ещё одну семью, они примут наверняка. Подождите здесь немного, я вернусь очень быстро».
Она вбежала в калитку дома, а мы с Мальвой пошли по дорожке. Действительно очень скоро Маргарита вернулась и пригласила нас в дом. Простая, миловидная женщина засуетилась устраивая нас.
«Я сбегаю к Иосифу, он недалеко живёт, и расскажу, что вы приехали. Может быть он придёт сам, хотя ему запрещено выходить их дому после десяти часов вечера».
Пока мы пили чай и постепенно отходили от напряжения, Маргарита вернулась .

Она пришла вместе с худым, кожа да кости, невысокого роста мужчиной. У него было подвижное, даже можно сказать, нервное лицо. На очень тонкой шее резко выделялся кадык. Движения его рук и глаз были стремительны. Очевидно от волнения он немного заикался и повторял слова. Выражение же его тёмных глаз было очень добрым, даже можно сказать ласковым.
«Вот вы какая, Ида, а я думал» - и он немного помедлил.
«Только не говорите, что вы думали, что я бой-баба и ростом с телеграфный столб»Он рассмеялся.

«Мальва Ланда» - представила я свою спутницу.
«Мальва! Как я рад познакомиться с вами обеими. Так много знают о вас в лагерях! Так благодарны вам за помощь!»
Мальва не привыкла слышать слова признательности и благодарности, поэтому сразу же перешла на деловой тон. Мы проговорили несколько часов и исписали не одну тетрадь. Маргарита и Иосиф ушли от нас очень поздно. Рано утром мы расстались с хозяйкой гостеприимного дома. Из города можно было выбраться тремя путями: автобусом, поездом и переехав через мост оказаться в другом городе. Опасаясь быть опознанными на авто и железнодорожном вокзалах, мы проголосовали возле моста через реку и благополучно оказались на территории большого города, совершенно уверенные, что здесь нас никто не разыскивает. Обратный путь в Москву был долгим и нудным, 24 часа тряслись мы в поезде. Мы расстались с Мальвой на перроне Московскго метро. Каждая из нас пошла в свою сторону. В моём доме не оказалось никакой еды, даже куска хлеба. Несмотря на то, что спускались сумерки, я решила сбегать в магазин. Ничего не подозревая, даже не думая, что за мной может быть слежка, я вышла на улицу. Неожиданно для меня самой, мой чуткий сторож, мой инстинкт опасности дал сигнал. Я собралась в комок, мысли и мышцы.
Быстро подхожу к магазину и вижу, что на двери весит замок. Резко сворачиваю к телефонной будке, стоящей на углу возле магазина и вхожу в неё. Отсюда мне хорошо видно, как молодой и здоровенный мужчина подбегает к дверям магазина и поворачивает голову ко мне. Как жаль, что я вышла из дома! Я стою в кабинке телефона автомата делая вид, что звоню и внимательно наблюдаю за ним. Он немного задержался, рассматривая замок на дверях магазина, вернее прислушиваясь к моему разговору. Потом повернулся и пошёл вперёд. Мне показалось, что он один. На улице было пустынно и сгущались сумерки.

«Мне нужно вернуться домой немедленно, пока не очень темно и есть надежда, что будет неожиданный прохожий» - решила я про себя.
Он шёл впереди по дорожке к моему дому постепенно замедляя шаги. Если он охотится за мной, то должен сейчас остановиться, чтобы пропустить меня вперёд, иначе он подойдёт слишком близко к дому. Он останавливается, нагибается, как бы завязывая шнурок. Я медленно делаю ещё несколько шагов вперёд. Останавливаюсь. Нет, я тебе спину не подставлю, решила я.
В голове моей, как бы сигнал самой себе звучит моя собственная команда: «Назад, на свет, на свет!». Я круто поворачиваюсь и бегу изо всех сил, размахивая руками. Выбежав на дорогу, повернулась посмотретть, бежит ли он за мной, и только увидела, как он плюнул мне вслед. Как я добралась в темноте до своего дома ни на завтра, ни потом, вспомнить не могла.
Я не думала, что вот так разозлю КГБ и они сразу же прибегут с возмездием. Было им от чего взбеситься. Подумать только, две немолодых женщины ускользнули от оравы кгбешников и милиции! Не поймали, не покуражились. Не поглумились. Как не разозлиться от такой неудачи?

Прошёл год моей жизни в отказе, и второй давно прошел, вот уже и третий на исходе, я живу непонятной, необъяснимой жизнью. И адрес и квартира прежние, но жизнь моя как бы повернулась на 180 градусов. То, что было немыслимым прежде, стало обычным сегодня. Я никогда не сталкивалась с милицией прежде, теперь это почти норма. Я никогда не жаловалась, не протестовала открыто, теперь и дня не проходит без жалоб. Я была спокойной и безымянной гражданкой, как и миллионы, молча саботируя всё, что было можно без риска для личной свободы. Сейчас я живу каждый день ожидая обыска и ареста. У меня нет завтрашнего дня. Только прошлое. Адаптироваться же к настоящему как видно я не могу.

Каждый день, каждый раз, проходя мимо своего почтового ящика, я с трепетной надеждой открывала его. Вдруг сегодня, сейчас, там, в ящике, открытка из ОВиРа: «просим зайти или позвонить по телефону». Каждый день, каждый раз, или даже если это случалось по многу раз в день, сердце сжималось от разочарования – почтовый ящик был пуст. Организовать свю жизнь заново, найти новый стержень, определить новые ценности, сформулировать новые задачи, которые могли бы заместить прежние и привычные, «нормальные», карьера, семья, друзья, отдых - тяжкий душевный труд. Я знала множество людей, которые жили «на чемоданах», не имея внутренней смлы сказать себе: спрячем чемоданы, ни на сегодня, ни на завтра билетов нет.

Что я должна делать? Что я готова делать? «Вкалывать» на них я не согласна. Я не желаю обогащать общество, которое рассматривает меня, как предмет, как свою собственность. В «старой» жизни я не могла себе позволить вступить в открытый конфликт с властью. У меня не было «тыла». Разорвав с прежней жизнью я обрела «тыл», я обрела свободу и дерзость заявить о себе вслух. От друзей из «старой» жизни я отказалась сама, добровольно, сознательно. Я опасалась провокации, опасалась однажды оказаться объектом какого-нибудь «шпионского» дела. В моей «новой» жизни всё смешалось, сегодня есть работа, завтра – уволена. Сегодня целый день сижу за книгами, завтра – в приёмных с жалобами. Сегодня - на демострации, завтра – в тюрьме. И всё таки я нашла себя в новой ситуации, помогая другим выстоять в конфликте с властью я внесла в свою жизнь новый смысл. Этот смысл сделал мою жизнь глубокой и сложной, подчас настолько трудной, что глотая слёзы, я сомневалась в своей правоте. Минуты слабости проходили. Я знала, что учавствую в создании славных страниц истории своего народа. Это наполняло моё сердце гордостью и служило наградой.

Арон сказал мне торжественным голосом, что он готов уезжать и семья его согласна последовать за ним. Но его брат с семьёй в Израиль не поедет.
«Куда поедешь ты?» - спросила я уже не в первый раз, в душе сомневаясь в его искренности. «Я поеду конечно в Израиль» - но его весёлый тон не очень убедил меня.
Я уже столько раз была обманута людьми, которым искренне и отчаянно помогала выехать, что перестала доверять.
«Увидим» - сказала я вслух, «врёшь или не врёшь. Я допускаю, что ты сознательно обманываешь меня, понимая, что кроме меня тебе никто не станет помогать. Я и без обмана помогла бы тебе. И так же искренне отнеслась бы потому, что на мой взгляд, ты представляешь национальную ценность. Ты и твои картины. Если ты обманываешь меня, то это отразится на наших человеческих отношениях. Я не прощаю обман. Я не прощаю обман никогда. Я тебя об этом предупредила в тот первый разговор, несколько лет назад, когда ты просил меня помочь тебе выехать. Я помогу тебе выехать если ты не будешь бегать по разным людями и согласовывать с ними мои действия. Ты должен решить, доверяешься ли ты моей логике и тактике или нет. ты мог убедиться, что мой подход к проблеме всегда не стандартный. Если ты согласен на это условие, тогда я начну думать как и что мы будем делать. Если нет – будь здоров, у меня масса дел».

«Ида, помоги мне, я сам не смогу вывезти картины. Только ты сможешь сделать. Нет никого в мире, кто бы сделал, кроме тебя. Ида, не отказывайся от меня, я буду всё делать как ты мне скажешь» - залепетал он льстивым тоном.
«Не надо, пожалуйста, я лесть не люблю. Она унижает одинаково и тебя и меня».
Он мгновенно умолк и, сменив тон, сказал: «Я обещаю, я не буду ни с кем согласовывать твои действия»
«Прекрасно, сначала надо заказать вызовы из Израиля. Моя сестра поможет тебе с радостью» А пока ты будешь думать, я сделаю слайды со своих картин»
«Что можно сделать со слайдами?изумилась я»

«Можно сделать выставку» «Слайды не передадут полного впечатления от картин» - сказала я. «Специалист поймёт» - ответил он.
На том мы и расстались в тот день.

Я придумала следующий план действий: мы пошлём слайды с его картин в Лондон, Михаэлю Шерборну, с просьбой показать их искусствоведам и художникам. Я не представляла насколько талантлив Арон Базухов. Лично я подобной живописи не видела никогда. Никогда не стояла перед картиной, которая заставила бы мою душу содрогнуться, а тело покрыться мурашками от ужаса и страдания. Перед его картинами из серии «Реквием» - серии, которая состояла из трёх или четырёх полотен – я становилась больная.
«Я почти угодил в психушку, когда писал эти картины» - сказал он мне однажды.
Картины,которые он написал потом мне не нравились. У меня создалось впечатление что после «Реквиема» он как бы погас, или угасал. Когда я с ним познакомилась он писал какие-то эротические картины, списывая идею у других.
«Я наверное не могу больше ничего создать» - говорил он мне, когда приходил поплакать пьяными слезами.
«Наверное я не смогу писать за границей. Здесь меня не выставляют. Здесь, если я высунусь, меня сразу же упрячут в психушку. Но там! Там никому до меня дела не будет. Наверное, я больше писать не смогу. Да и стар я уже, мне 35 лет. Для художника это конец».
«Я тебя не понимаю, почему ты здесь боишься самого себя и пишешь, а там – пиши, что хочешь, и ты не сможешь. Что за странная логика?»
«Тебе этого не понять никогда. Ты – боец. Ты мыслишь совершенно по иному. Я там писать не смогу.»
«Оставайся здесь, наслаждайся страхами и работай. Какой смысл уезжать заранее зная, что обрекаешь себя на гибель?»
«Я должен вывезти свои картины. Без меня они погибнут где-нибудь в запасниках. Если я их не вывезу, мир никогда не узнает, что был такой художник – Арон Базухов, следующий по таланту за Сутиным»

«Может быть ты переоценивешь себя? Снова пытаю я» «Тебе этого не понять. Ты слишком реалистична. Я – гений еврейского страдания. Ты права, когда считаешь меня и картины национальной ценностью. Я надеюсь, что мне в Израиле сразу же дадут мастерскую.
«Напрасно надеешься. Нужны выставки и не одна, пока тебя признают и оценят»
«Те, которые понимают в искусстве – оценят сразу. Или испугаются. Кажется, я родился слишком рано»
«Хватит ныть, давай готовиться к выезду. Работа предстоит огромная. Прежде всего нужно подать на выезд. Пока они будут рассматривать документы, мы проделаем всё, что возможно и невозможно. Напиши статью о своей живописи, объясни себя. Не все картины можно понять. Напиши как будто ты – художественный критик и подпиши её моим именем. Пока слайды прибудут к Михаэлю, ты её напишешь, потом мы её зачитаем Михаэлю и попросим показать специалистам. Может быть удастся опубликовать.

«Я не умею писать заявляет он. Не имеет значения, умеешь или нет. должен написать. Я не всё понимаю, что ты там рисуешь и живопись не моя стихия. Найди человека, если сам не умеешь»
«Хорошо, я попробую» - ответил он не очень уверенно.
«Кроме того, ты должен выяснить адреса всех официальных организаций, которые решают вопросы вывоза картин. Мы начнём с самой низшей и постепенно поймём как надо поступать. Послушаем, что они будут нам говорить»
Конечно, все эти разговоры происходили не в моей квартире, в которой пробитый чекистами потолок не создавал атмосферу доверия и спокойствия. Каждый раз он появлялся в дверях моей квартиры расстрёпанный, в куртке, застёгнутой не на ту пуговицу, вытирая тыльно стороной ладони пот с лица, потому, что он бежал всю дорогу от метро, опасаясь, что я могу куда-то уйти и он зря потратил время.
«Идём быстрее, поговорим»
мы шли в лесок неподалёку от дома и прохаживались там, иногда следя за тем, есть ли слежка, но чаще не обращая внимания, потому что он опять и опять начинал ныть. Ему всё время казалось, что за ним следят, приходят в квартиру незнакомые, подозрительные люди. Мы ходили часами вокруг пруда и по тропинкам, пока он не успокаивался. Через месяц после подачи документов на выезд он стал настолько пугливым, что я начала сожалеть что влезла в эту историю.
Я не выдерживала его нытья. Кроме него была масса дел вокруг заключённых. То Яков Сусленский попал в больницу с воспалением мозга, Анатолий Альтман замолк, узнав о смерти своей матери. Как говорит русская пословица: «жизнь била молотком и все по голове».

"Мои дорогие!
Прибежал совершенно мокрый Арон. Он получил разрешение. По этому поводу я решила сразу написать вам. Я хотела бы попросить, чтоб его приняли не как «вообще», а с большей симпатией и пониманием. Он очень эмоционален, решения принимает в течение секунды. Не знаю к кому обратиться за реальной помощью. Кроме вас у меня в Израиле никого нет. Будет очень обидно, если он уедет из Израиля только потому, что никто не захочет понять его. Его приезд реален не раньше октября.
Может быть кто-то из сердечных людей возьмёт над ним шефство сейчас и будет поддерживать морально. Наступает очень тяжёлый момент разлука с родными и близкими,впереди - непредсказуемая реальность. Когда есть разрешение на выезд, то человек оказывается в совершенно неопределённой ситуации. "

«Что со мной будет?» - спрашивает он меня беспрерывно. Я не знаю, что с ним будет. Когда я сама себе задаю этот же вопрос, то у меня есть ответ – то, что будет с всеми, то будет и со мной. Но Арона все интересуют меньше всего. Весь его мир – он сам и его огромные, душу раздирающие картины.
Я спросила его, согласен ли он, как первый вариант пожить в киббуце, он почти со стула свалился от страха, что кто-то будет ограничивать его свободу и заставлять что-то делать, кроме как рисовать. Не знаю, права ли я отдавая ему столько времени и сил, выслушивая и уговаривая? Но уже столько вложив в него, доведя его до решительного момента, мне, как человеку, было бы обидно не довести дело до конца. Его я эвакуирую, и это будет мой первый и последний опыт вывоза художников. Выдерживать фокусы, претензии, высокомерие, я больше не намерена. Честно сказать, я устала от самой себя.

Нужно учить язык. Кто меня будет кормить в Израиле? Арон? Он забудет обо мне у ту минуту, когда благополучно получит свои картины в аэропорту. Нужно заниматься собой. Но как это сделать, когда то одно, то другое, то третье?
Кто-то должен делать эту чёрную работу. Поскольку я отдаю себе в этом отчёт – значит я.
Целую.
Не сердитесь на меня за то, что всё время подкидываю вам то одного, то другого
Для опеки
Ида.

Такая безумная жизнь долго продолжаться не может, или КГБ должно выпустить меня в Израиль или отправить в зону. Да и некоторые люди вокруг говорили что это должно произойти скоро. И я сама чувствовала что больше не могу так жить.
Если меня отправят в зону, то немедленно нужно проверить состояние моих зубов. Освободившиеся после зоны рассказывали, да и в воспоминаниях бывших заключенных много написано о проблеме с больными зубами. Зубы в зоне не лечат, лишь иногда вырывают.
Попросила врача, у которой няньчила черного ребенка записать меня срочно к дантисту. «Прекрасно» - ответила она.

Поздно вечером раздаётся звонок в дверь. Передо мной стоит очень бледная и напуганая
женщина, у которой я работаю.
«Ида, я должна вам сказать что-то очень важное. Я прошу вас не пугаться» - а сама дрожит. Случилось что нибудь страшное с малышом?» «Нет, у меня всё в порядке»
«Что случилось?»
«Дело касается вас лично»говорит она.
«Говорите, говорите, я слушаю»

Она что-то такое говорит, что я сначала не могла понять.
«Я такое никогда не видела. Много лет работаю в поликлиннике, впервые встречаю. Мы стараемся всеми силами не дать знать другим врачам, чтобы не было предвзятого лечения, я никогда такое не встречала, так написанно, так оформлено...»
«В чём дело, скажите мне ясно, я ничего не понимаю»
Она берёт себя в руки и начинает более или менее толково объяснять. Вот что произошло: взяв талончик к самому лучшему врачу-дантисту, она решила также взять со стеллажа мою больничную папку и, к своему ужасу обнаружила, что на моё имя есть две больничные папки: одна нормальная, толстая, многолетняя, а вторая – новенькая, сверкающая, таких она никогда не видела в своей многолетней практике. На первом листе обеих было написанно предупреждение для врачей – алкоголик. На старой папке, в верхнем правом углу, на новой папке – крупными буквами по середине. В новой папке было несколько документов, датированных разными числами: показания свидетелей, показания врачей о том, что меня приводили пьяную в поликлиннику. Заключение – хронический алкоголик. Принудительное лечение.
Так вот она страшная месть!Ничто не забыто !
.
Я попросила её ничего не делать и не предпринимать. Я обдумаю за ночь и решу сама, как мне надо поступить. Я обещаю, что её имя не будет упомянуто и что я ни одним словом не обмолвлюсь о том, что знаю. Она может вполне на меня положиться. У меня есть время, чтобы не действовать в панике.
Я не спала в ту ноч.. Что мне делать? Как мне вести себя? Что ожидает меня за пределами квартиры завтра утром? Когда должна свершиться месть?
Вот почему они так внимательно ходили за мной последний месяц. Они готовились мне отомстить, они готовили мне провокацию. Мой час приближается. Что мне делать? Что я должна делать? Я одна, кто может быть со мной? Никто!
В ситуации, в которой я могу оказаться я не пожелала бы быть своему злейшему врагу. Они мне приготовили сумасшедший дом с алкоголиками. Боже мой! Что делать?
К утру мой план был готов. Я иду к врачу, с талончиком, который у меня есть если, конечно, я выйду из дома. Скорее всего я выйду, так как у меня назначение на 8 часов утра. Пожалуй, они ещё не будут готовы так рано, они любят поспать.

От дантиста я пойду к главному врачу и попрошу объяснить мне, что означает запись на моей больничной папке – алкоголик – кто написал и на каком основании. Встреча с главным врачём даст мне возможность понять насколько дело приготовленно и что мне делать дальше.

Я не стала объясняться с дантистом, который отказался меня обслуживать. Я прошла в кабинет главного врача и попросила меня принять. В кабинете сидела ещё какая-то женщина в белом медицинском халате, очевидно врач. Я сказала главному врачу: «Пожалуйста, посмотрите на меня внимательно, похожа ли я на алкоголика?»
Он ответил: «Нет, не похожа. Но почему такой вопрос?»
«На моей истории болезни написанно в правом верхнем углу, что я алкоголик. Я прошу мне объяснить, что это значит».
«Этого не может быть» - говорит врач, «мы никогда не пишем на истории болезни, даже если человек болен».
«Пожалуйста, попросите ваших сотрудников принести мою папку. Я сейчас была у дантиста в кабинете №8».
Я была очень удивлена, увидев, что он послушно набирает номер и звонит в кабинет, уточняет мою фамилию и просит принести ему немедленно мою папку. Через несколько минут она на столе.
«Да, вы правы, здесь есть надпись, но что это означает?»
«Это означает, что медицину используют для борьбы с активистом еврейского национального движения»
«Что за чепуха» - говорит он, «какое движение, в чём дело?»
«Дело в том, что вы являетесь орудием в руках КГБ и будете вершить суд надо мной, объявив меня алкоголиком»
Женщина, которая сидит за столом, теряет терпение и говорит: «Да, вы алкоголик. Я сама принимала вас не раз, грязную, пьяную, до вас противно было дотронуться!»
«Ах, это вы автор этого произведения?» - говорю я. «Карательная медицина в действии !»
Главный врач подпрыгнул от этих слов.
«О чём вы говорите? Какая карательная медицина? Как вы смеете в моём кабинете такие слова говорить?»
«Да, но вы же сами видите, что написано на моей папке. Посмотрите» - прошу я, «всю историю, там не может быть записей »
Там действительно не могло быть записей,так как каждый врач делает новую запись с последней строчки, не оставляя свободных мест. Это мне было известно раньше. Главный врач терпеливо просмотрел всю историю и сказал: «Да, здесь нет подобных записей». Мне очень хотелось сказать ему: «Пожалуйста, прикажите принести другую, фальшивую папку, там вы всё отлично увидите и сразу разберётесь». Но тогда, я поставила бы под страшный удар женщину-врача, которая мне всё рассказала. Её карьера в Советском Союзе была бы закончена навсегда.
Я молчала. Когда он закончил просматривать мою папку , я ему сказала: «Я еврейка, я хочу уехать в Израиль. Меня не выпускаю совершенно несправедливо, я в конфликте с обществом, хожу на демострации, протестую. Позвоните заместителю начальника милиции, Загладину, и он вам скажет, кто я такая»
«О чём вы говорите? Все евреи, которые хотят уехать – уезжают, никто не притесняет, вы всё выдумываете»
«Я прошу вас позвонить Загладину, пожалуйста»

Звонит. Трубку поднимает Загладин. Он представляется: «Говорит главный врач поликлинники. У меня в кабинете Нудель И.Я.. Она настаивает, что вы знаете её и что она у вас на учёте. Меня интересует, она на учёте как алкоголик?» Загладин что-то объясняет ему. Он говорит: «Меня не интересуют её политические убеждения. Я врач. Меня интересует только одно – она на учёте как алкоголик или нет?» Загладин продолжает ему что-то объяснять. «Я прошу вас сказать мне она алкоголик или нет. Спасибо. До свидания»

«Я зачёркиваю, видите, я зачёркиваю эту запись. Вы удовлетворены?»
Что мне твое зачёркивание, думаю я про себя, когда там, в регистратуре, лежит чистенькая, сверкающая папка, оформленная по последнему слову советской карательной медицины и утверждающая, что я советский хронический алкоголик. Но что я могу сказать? Я молчу.
«Вы удовлетворены?»
«Посмотрим» - говорю я, «как будут развиваться дальнейшие события»
«Вам ничего не угрожает, поверьте»

Поверить? Нет, я так много знаю, что давно потеряла наивность советского человека, который верит, что советское общество самое гуманное, самое справедливое, самое человечное, самое самое. Я так много знаю о «человечности» этого общества, что наивные слова главного варча поликлинники только усугубляют мою боль.
«Но только я не понимаю, как это могло произойти?»
Не понимаешь? Даже после лживых слов своей сотрудницы, которая сидит напротив тебя? Врёшь, теперь ты врёшь, защищая себя от понимания.
Я ухожу от врача, но душа моя плачет. Что ждёт меня впереди?
Вечером должен были прийти Арон и мы пойдём на проводы в семью, которая уезжает. Завтра они пойдут сдавать документы в посольство и обещали, что среди своих документов положат слайды с работ Арона.
Это будет вечером, а пока я должна была работать. Что-то и чернокожему малышу сегодня плохо. Он капризничал и не слушался меня, может быть чувствовал моё напряжение и отвечал мне на свой лад? Может быть.

От его матери я узнала ту часть моей истории, которая касалась именно ее.
Она не прислушалась к моей просьбе и приняла свои шаги. Подошла к дантисту и сказала при других врачах, что знает меня, как больную и что совершенно не понимает откуда взялась эта запись.
В середине дня она была вызвана к главному врачу и ей был вынесен выговор с занесением в личное дело за нарушение этики советского врача. То есть за то, что она рассказала больному, то есть мне, диагноз его заболевания (невероятно, но факт).

Вечером. Мы с Ароном вышли из дома я ничего подозрительного не заметила. Может быть я была слишком измучена, слишком взволнована и мой инстинкт опасности притупился. Но едва я открыла пардную дверь, как тело моё напряглось. Я ещё не совсем поняла, что происходит. В сгущающихся сумерках я увидела несколько милиционеров вокруг дома, милицейские машины, какие- то люди в штатском. Я задержала свои шаги и обратилась к Арону не поворачивая головы: «Это за мной, тебе лучше уйти, будут неприятности».
«Ну нет, я тебя в такой ситуации не оставлю» - сказал он.
«Тогда вперёд, не отходи от меня, иди рядом».

Мы идём по узенькой дорожке, Арон взял меня за руку. Впереди нас на дорожке стоит крупная фигура мужчины. Что-то знакомое, какжется этот человек приходил ко мне с Загладиным.
Это его я не впускала в дом и он стоял разъяренный, не привыкший к такому поведению. Мы идём прямо на этого человека. Разойтись на дорожке нельзя, слишком она узка. Мы идём прямо на него. Он отходит в сторону на один шаг, давая нам пройти, поворачивается и идёт вплотную за нами, тяжело дыша мне в голову. Он такой огромный и высокий, что голова его и дыхание висят прямо надо мной. Так мы идём долгие минуты. Молча. Все трое. Приближаемся к входу в станцию метро. Только на ступеньках вниз в станцию метро я вдруг перестала слышать над своей головой тяжелого дыхания преследователя.
«Арон, что делать?» - спрашиваю я.
«Тебе лучше знать. Мне эта история совершенно не нравится. Что теперь будет с моими картинами?»

Я решила позвонить Юлию Кошаровскому, потому, что это был четверг, а по четвергам ему звонил Михаэль Шерборн из Лондона. Я позвонила Юлию и вкратце рассказала всю историю. Он обещал передать ее Михаэлю.
Врон и я поехали на станцию Сокол, в дом, где идут проводы и мне обещали передать Михаэлю Шерборн в Лондоне слайды с картин Арона.
Кажется я совершенно спокойна. Молчу, но ни паники, ни страха. Приехали, входим в лифт и тут со мной началось что совершенно не знакомое. По спине побежали мурашки, тело бьет дрожь , я не могу с этим справиться..
«Выйдем из лифта, Арон, я не могу»
Мы вышли из лифта, постояли на лестнице. Молчим.

«Ну что, прошло? Может быть мы вернёмся, я провожу тебя домой?»
«Нет, мы выполним то, зачем пришли. Дай мне немного отдохнуть, несколько минут, мне надо взять себя в руки, перестать дрожать».
Мы всё сделали, объяснили, рассказали, написали адрес Шерборна в Лондоне. Всё. Я ничего не рассказала о происшедшем. Трудно. Арон проводил меня домой и обещал завтра зайти за мной снова.
И вот пришло это завтра. Как мне жить в этой ситуации ! Выйти одной - мне страшно и нет у меня сейчас силы чтобы преодолеть свой страх. Ждать Арона!
Сидеть и ждать Арона? Нет. Я должна продолжать жить как прежде.Но мне так страшно выйти из квартиры. Да и Арон более одного дня не согласится быть моим нянькой.
Как мне решиться выйти из дома? Как? Б-г мой, как мне страшно! Мне очень страшно и я не знаю что делать.
Отсидеться дома некоторое время ? Нельзя.
КГБ решит, что я сломалась и начнут так меня пугать, что я не выдержу. Нет мне пути назад. И нет мне пути в сторону. Я выбрала именно этот путь и как бы временами мне ни было страшно, надо идти вперёд. «Нельзя сворачивать, нельзя это делать, Ида» - говорила я сама себе. «Дорога, по которой ты пошла похожа на узкий лабиринт, ширина его равна ширине твоих плеч. И не повернуть назад и не повернуть в сторону. Только прямо, только прямо. Такова жизнь. Мне очень страшно.
В середине дня пришёл Арон.
«Пойдём куда-нибудь. У меня есть 35 рублей. Пошли в ресторан. Я, кажется, не выдерживаю» - говорю я ему.
Мы вышли из квартиры. Спустились на лифте, дверь лифта открылась и мы вышли.
«Давай постоим здесь, я не могу идти дальше. Постоим немного здесь»
Стоим молча.
«Идём» - говорит он, «чего здесь стоять. Идём».
Я подхожу к выходной двери.
«Не могу. Выйди, посмотри, что там делается, я буду ждать тебя здесь» - говорю я.
«Я видел, там никого нет»
«Но это было пол-часа назад, пожалуйста, посмотри».
Он выходит и взвращается сразу же.
«Никого»
Мы выходим. Мои глаза, как у запуганного зверя сразу видят всё вокруг. Моя спина окаменела, тело напряжено, как перед схваткой. Никого. Ничего подозрительного.
В ресторане очень мало народа. Заказали еду.
«Закажи водку» - просит Арон.
«Водку я не могу пить» - говорю ему.
«Я буду» - отвечает он резко. «После твоих развлечений я работать не могу. Вчера весь вечер впустую прошёл. Я буду пить водку».
Я послушно заказываю.
«Арон, посмотри, что это за люди за соседним столиком. Те трое мужчин»
«Странно» - говорит он, «этот третий только что выглядывал из двери, я запомнил его шапку»
«Как ты мог видеть дверь сбоку?»
«Я же художник, у меня поле зрения не такое как у обычного человека» - говорит он.
Не спорю, не знаю. Теперь мы оба наблюдаем засоседним столиком. То один из них выходит, то другой. Нет им покоя.
«Ах, чтоб они сгорели! Как мне это осточертело. Как они меня замучили! Даже в ресторане не дают забыться!»
Арон проводил меня домой и обещал приехать вечером на следующий день. Вечером он рассказал, что приходил милиционер и требовал справку с места работы. Арон ему что-то лепетал и милиционер решил, что тот пьян.
«Не выходи из дома одна. Сиди и жди меня. Я приеду вечером» - таков приказ Арона.
Что это у меня за жизнь? Как жить в таком страхе? Я должна преодолеть его. Я должна выходить из дома одна.
«Нет» - говорю я ему, «завтра не приходи, я буду выходить сама»
«Звони мне каждый день»
«Хорошо. Возьми адреса и телефоны на случай, если меня упрячут в психушку. Сразу позвони и расскажи, как всё было» - попросила я.
«Будем надеяться» - говорит он, «что самое страшное уже позади».

Самое страшное, как оказалось, это открыв дверь выйти на улицу, в неизвестность двора. Что там? Кто меня ждёт? Пока я ехала в лифте, а потом спускалась по лестнице, я мысленно гнала себя приказом: «Вперёд Ида, вперёд!»

Ничего не говорит моя спасительница - врач о случившемся, как будто ничего не произошло. Через две недели заявила, что не может платить такие деньги за мои услуги. Хотя её ребёнку со мной очень хорошо, но нам придётся расстаться. Значит расстаться.
Тем временем известие о том, что меня собираются затолкать в психбольницу облетело Москву и многих друзей за границей. Михаэль Шерборн убеждал меня в телефонном разговоре, что «они не посмеют этого сделать». Он расскзал, что предпринимаются усилия со стороны официальных представителей Англии выяснить, что происходит со мной.
«Ида, не бойся,» кричал он в трубку. «Не бойся, они не посмеют.»
Они не посмеют? Я лично в этом не была уверена . Если им нужно для каких-то сатанинских целей возбудить общественное мнение или продемострировать «силу» великой державы, они запрячут в психушку тех, кого выберут для этой цели.
Все знакомые ополчились против меня – «Уезжай немедленно. Уезжай, дай истории забыться. Дай обстановке успокоиться.»
Я думаю, что это будет большой ошибкой – уехать именно сейчас, когда мне так страшно. Если я начну убегать от тяжёлых ситуаций, КГБ начнёт пользоваться моим страхом. Я не должна уезжать сейчас ради самой себя. Со всех сторон друзья и просто знакомые настаивают на моём отъезде из Москвы.
«Дай им время принять решение, уезжай!» твердят мне сочувствующие.

«Ида, я тебя прошу, приезжай к нам. Ты здесь отдохнёшь, я обещаю. Ида, мне страшно за тебя, уезжай из Москвы, уезжай!» говорит Глая Любарская.
«Это будет ошибкой.» отвечаю я. «Но, с другой стороны, я ужасно устала.»
Прошло две недели, я никуда не уехала и мало кому звонила. Я устала слушать и спорить.

Однажды я вынула из почтового ящика большой серый конверт. Ни почтового штампа, ни марки на нём не было. Лишь напечатано: «Нудель Иде Яковлевне». Обратный адрес не указан. Я вскрыла конверт тут же, возле почтового ящика, но в подъезде оказалось темно. Поэтому вышла на улицу, так не терпелось узнать, о чём письмо. На бланке КГБ напечатано: «В связи с вашим заявление прошу явиться 18 января в 11 часов по адресу: площадь Воровского 23». Подпись разобрать невозможно.

В связи с каким заявлением? Я усиленно стараюсь вспомнить свои последние заявления. Никакого заявления я им не посылала. Может быть имеется с виду то, которое я посылала два года назад, когда стремилась объяснить, что секретами я не владею? Через два года они вспомнили о заявлении!?
Что за этим стоит? Идти или не идти? Можно не идти, но если им очень нужно, то возьмут меня на улице. Что делать, не идти? Времени осталось мало. Сейчас 9 часов, чтобы мне быть во-время по адресу нужно 45 минут. Всё рассчитали. Знали, что дома, положили в почтовый ящик.
Что же мне делать? Наверное, не нужно идти. Не пойду. А вдруг, а вдруг они решили поговорить со мной по существу? Может быть они хотят выпустить и перед этим поговорить? Может быть это разрешение? Что делать? Идти или нет? Идти! Замучили меня! Не о чем мне с ними разговаривать, выворачивают все слова наизнанку. Не нужно идти, ничего хорошего из этого не получится – так я убеждаю себя.
Тем временем я уже стою возле телефонного автомата и звоню Давиду Азбелю. Рассказываю о приглашении.
«У меня остался час времени. Чтоб добраться нужно 45 минут. Если я вам не позвоню. Значит меня там оставили.»
«Может быть мне подъехать?» спрашивает он.
«Нет, не вижу смысла. Я беру с собой только паспорт. До свидания.»
Ида, не волнуйтесь,» кричит он в трубку, «это не 37 год.»

Я волнуюсь, очень. В проходной на Лубянке подаю письмо дежурному.
«Паспорт,» говорит он.
Подаю ему паспорт. Вдруг откуда-то выходит мужчина и говорит: «Это ко мне». Берёт из рук дежурного мой паспорт и письмо, «Идите за мной. Я очень удивлён. Мы не думали, что вы придёте.»
Молчу. Он ведёт меня бесконечными корридорами, узкими винтовыми лестницами, вниз, вверх. В моём воображении всплывают картины пыток, допросов, о которых я читала в книгах.
В ушах звенит голос Азбеля: «Не бойся, это не 37 год.» Наконец заводит в большую комнату. Полумрак, недольшие, но длинные окна не дают полное освещение, слева от двери стоит большой стол и перпендикулярно к нему ещё один, длинный. Вдоль длинного стола – стулья с высокими спинками. Предлагает снять пальто и повесить на вешалку. Сразу при входе в кабинет стоит круглая вешалка. На ней ничего не висит. Выполняю.
«Садитесь» - говорит.
Я сажусь где-то посередине длинного стола. Молчим. Он что-то читает или делает вид, что читает.

«Вы хотите уехать?» - спрашивает вдруг.
«Вы прекрасно знаете об этом. Я обращалась к вам множество раз. Назовите, пожалуйста ваше имя и звание» - говорю я спокойно.
«Здесь вопросы задаю я» - говорит он раздражённо.
«Как я к вам должна обращаться, гражданин начальник?»
«Нет, почему же, вы не арестованы» - говорит он.
«Назовите тогда своё имя и звание» - повторяю я. «Может быть вы стыдитесь своего имени?» - говорю я дерзко.

«Не забывайте, Ида Яковлевна, это я вас вызвал». Тем не менее он разрешил ситуацию: *советник по еврейским делам. Крымов Вадим Павлович».

«Крымов, так Крымов, паспорт вы мне не покажете» Чувствую как я теряю контороль над собой.
«Что вы себе позволяете? Устраиваете демострации, пишите протесты, будоражите людей. Вы обращаетесь за границу, встречаетесь с иностранцами, клевещете на свою Родину» - говорит он громко, возбуждая самого себя.
«Я говорю только правду, и вы об этом знаете. Вы сдавливаете нам горло и при этом хотите, чтоб мы не кричали? Выпускайте нас!» - говорю я громко.
«Где вы находитесь? Вы забыли где вы находитесь?»
Да, я знаю, где я нахожусь. Каждый миллиметр этой комнаты покрыт метрами человеческой крови. Страшные тайны хранят её стены, которые никогда не узнает человечество. Я прикусываю язык.
«Мы не намерены вас больше терпеть»
«Всё в ваших руках, я может быть из этой комнаты не выйду»
«Выйдите» «Посмотрим!»
«Как вы со мной разговариваете?»
«Как я должна разговаривать со своим мучителем?» - спрашиваю я.
«Никто вас не мучает. Сидите тихо и ждите, когда вам дадут разрешение. И не возбуждайте своих друзей на Западе. Кто вы такая, что ходите по голове советского правительства?» - кричит он на меня.

Я никогда не задавала себе такой вопрос. Кто я такая и почему я заявляю о своём праве и праве моего народа? Кто я такая и почему беру на себя смелость говорить от имени многих? Никто меня не уполномачивал, никто не приказывал, никто не просил. Это моя добрая воля. Так я вижу свой долг. Я молчу.

«Откуда вы взяли, что вас собираются сажать в сумасшедший дом?» - спросил он спокойно.
«Ах, вот оно что! Теперь всё понятно», и я рассказываю всю историю от начала до конца.
«Это всё выдумка. Ничего не было. Мы проверяли. Главный врач не подтверждает. Надписи на вашей истории болезни не было. Это клевета и вы будете наказаны в уголовном порядке» - говорит он.
«Всё, что я вам сказала – абсолютная правда. Каждое слово.»
Вдруг, он вынимает из ящика стола какую-то бумагу и говорит: «Вот объяснение главного врача поликлинники. Он, получается, врал?» - и смотрит на меня.

Минуту назад каждое твоё слово было ложью, когда другой посмел тебе наврать, ты возмущён! Хочу ответить на его вопрос. На сей раз у меня хватило благоразумия не влепить ему свои мысли прямо в лицо. Молчу.
«Вам главный врач уже сказал, что история закончена. Можете передать своим друзьям, что она закончена» - сказал он.
«Время покажет, закончена или нет» - ответила я.
«Увас есть ко мне вопросы?» - спрашивает он.
Я ещё не осмыслила то, что происходит со мной.
«Неужели вас не интересует, когда вы уедете?» - провоцирует он меня.
«Всё равно не скажете правду» - отвечаю.
«Вы очень плохо о нас думаете»
«Так когда же я уеду?»
«Вы должны понимать, Ида Яковлевна, всё зависит от международной обстановки. Ваш выезд в необозримом будущем» - он помолчал, потом добавил, как бы про себя: «А может быть завтра. Кто знает? Можете идти. Паспорт получите при выходе»

Встаю и направляюсь к вешалке, подходим к ней одновременно. Он протягивает руку к моему пальто. В моем взбудораженном мозгу вспыхивает картина: я вижу как он помогает мне одеть пальто и по спине пробежали мурашки.
Смотрю ему в глаза. Он понял. Молча отвернулся. Я схватила пальто с вешалки сама и не одевая вышла в корридор. Он вышел за мной, сказал: «Налево», и пошёл быстрым шагом, не оглядываясь. Путь назад был очень коротким. Он подвёл меня к выходу, отдал паспорт, сказал: «Пропустите». Я вышла из дома страхов и ужасов.

Часы показали, что я пробыла там 45 минут. Я позвонила Давиду Азбелю и пересказала разговор.
«Они хотят считать инциндент исчерпанным. Если Михаэль Шерборн позвонит, передайте ему это.» - сказала я.
Это была моя ошибка. Я практически выполнила их приказ. Мне понадобились годы, чтобы выработать правило: никогда не принимать их совет, никогда не играть в их игры.

На сей раз я знала, что предстоят осложнения в моей жизни и предупредила заранее, что 2 недели, а может быть и больше, я приходить к мальчику не буду. Его мать уже знала историю моей жизни. Вопросов не задавала, так, что мне не нужно было выдумывать и изворачиваться.

<section end=main /></div>

[[Категория:Проект «Сохранение памяти о еврейской деятельности в СССР»]]

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 9

2013-09-15T08:33:35Z

Gorozmey: добавлена категория «Проект «Сохранение памяти о еврейской деятельности в СССР»» с помощью HotCat

<browsetitle>Часть 2</browsetitle>
{{О_тексте
| ТИП СТРАНИЦЫ =2

| НАЗВАНИЕ КНИГИ =Рука в темноте

| НАЗВАНИЕ СТРАНИЦЫ =Часть 9


| ХАРАКТЕР МАТЕРИАЛА =11

| Подзаголовок =

| ОТНОСИТСЯ К СЕРИИ =



| АВТОР ПУБЛИКАЦИЙ=
| АВТОР=Нудель, Ида

| НЕСКОЛЬКО АВТОРОВ =

| КОЛЛЕКТИВНОЕ АВТОРСТВО =


| ЯЗЫК ОРИГИНАЛА =

| НАЗВАНИЕ ОРИГИНАЛА =

| ИЗ СБОРНИКА =

| ПЕРЕВОДЧИК =

| ДАТА СОЗДАНИЯ ОРИГИНАЛА = 31 августа 2013

| ДАТА ПУБЛИКАЦИИ ОРИГИНАЛА =


| КОПИРАЙТ =3

| В ЕЖЕВИКЕ =

| ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ =Публикуется Михаилом Израильским - племянником автора

| ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА =[[Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 8|Часть 8]]

| СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА =[[Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 10|Часть 10]]

}}

<div class="indent">

Как-то я разговорилась с врачом из районной поликлиники и узнала, что она ищет женщину, которая помогала бы ухаживать за её маленьким сыном. Я с радостью предложила себя в качестве помощницы при условии, что наши трудовые отношения будут оформлены официально. Меня, без разговора, приняли в фирму, которая обслуживала инвалидов и других людей. Им всегда нужны люди. Врач предупердила меня, что мальчик необычный. Отец ребёнка – чёрный, из Нигерии. Она сама не так давно вернулась в Союз.

Я пришла познакомиться с ребенком. Крупный для своих 4,5 лет, стройный, тонкий, гибкий, с грациозными движениями, мальчик мне понравился.
«Понравилась ли я тебе, будем ли мы дружить?» - спросила я. Он смутился и спрятался за спину деда. «Аба» - называл его дед. «Абонг» - звала его мать.
Утром следующего дня мы пошли с ним в лес неподалёку от дома.
Мальчишка не шёл рядом, он убегал, едва увидев, что кто-то появляется невдалеке, садился на землю, опускал между ног голову и в этой скорбной позе сидел. Я стояла рядом и сделать ничего не могла.
Когда Абонгу казалось, что проходящие мимо «не так» на него посмотрели, он хватал камень и швырял им вслед. Вечером я спросила мать: «Всё ли впорядке с психикой вашего сына? Его поведение неадекватно, как мне кажется».

«Нет» - ответила она, «не сомневайтесь, с ним всё в порядке. Я вас предупредила, он не такой, как все, он чёрный». Он чёрный, он не такой, как все! Он одинок, он не такой как все! Даже мать, даже дед, самые близкие люди не такие, как он. Совершенно, совершенно одинок.

«Малыш, как тяжело тебе жить!» - сказала я ему, когда мы оказались вдвоём.
«Водили ли вы когда-нибудь его к чёрным людям?» - спросила я мать.
«Я очень много работаю, я одна кормлю семью» - ответила она.
Решила для себя, что нужно отвести его к таким-же как и он. Где мне взять их в Москве? Оказалось, что не так далеко, в ветеринарной академии, учится много студентов из Африки.

Мы ждали возле ворот Академии. Я обещала Абонгу познакомить его с такими же как он людьми. Вот появляются двое мужчин. Окликаю, нехотя останавливаются. Я объясняю причину своего вторжения в разговор, попросила поговорить с мальчиком, взять за руку. Они отказались выполнить мои просьбы, спросили его фамилию. «Знаю, знаю» - сказал один из них, «знаю эту историю. Так это тот самый ребёнок?».

Несколько раз приезжали мы с ним в надежде встретить таких людей. Мало кто из них проявил интерес к ребёнку, даже женщины. Я поняла, что это неверная дорога и прекратила поездки на свидания с соплеменниками.

Постепенно ребёнок начал ко мне привыкать: спокойно подаёт мне руку, когда мы переходим дорогу; бежит ко мне, когда видит незнакомых людей; сам берет меня за руку, когда ему кажется, что кто-то смотрит на него. Всё реже и реже садится на землю в позе мировой скорби или швыряет камни в прохожих.

Однажды, тёплым летним днём, я решила позагорать. Увела мальчишку подальше в лес, сняла платье и легла на солнышке. Абонг начал кидать в меня камни.
«Почему ты кидаешь в меня камни? А что ты делаешь?» - спрашивает он.

Меня поразила мысль: он никогда не видел своей матери раздетой?
«Загораю». «Что это?» - спрашивает он.
«Я хочу, чтоб и у меня кожа была такая, как у тебя».
Мальчик долго молчал. Наконец тихо спросил: «Разве это красиво?»
«Конечно красиво» - отвечаю я.
Он спрятался за грудой камней и совершенно там затих.

В судьбе этого маленького и чужого всем человека я видела как бы судьбу моего народа, живущего среди других народов, вроде бы такого, как и все, но не такого, как все.
Малыш начал улыбается мне сам, а не только отвечает на мою улыбку, рассказывал о своих делах. Я была очень горда собою, подумать только, я нашла путь к этому, такому дикому человечку. Однажды я присутсвовала при телефонном разговоре сына с отцом. И вот что прокричал малыш в телефонную трубку: «Папа, у меня есть Ида, она тоже чёрная!»

Я открыла рот от изумления. Откуда он взял, что я тоже чёрная. Ну в каком-то смысле да, чёрная, не такая, чужая. Но почему он так решил? Ведь он ничего не знает о моей жизни за пределами наших встреч. Вспомнила сценку в лесу, когда объясняла ему, что цвет его кожи красив, что это хорошо, он понял это по своему. Он решил, что я тоже такая, как он. Странно. Ведь он видит мою кожу. Однако в его глазах моя кожа выглядит чёрной. Какое разочарование в моих педагогических способностях! Были ли мои попытки познакомить его с соплеменниками напрасной тратой времени? Наверное нет, наверное я подготовила почву для его восприятия.

Когда мы познакомились поближе, мать Абонга расказала что с ним было. Она отвела ребёнка в простой советский детский сад. Малыш пошёл с большой рабостью, эта радость продолжалась несколько дней. На смену пришел его категорический отказ от детского сада. Выбора нет... ремнём загоняла она чернокожего сына в детский сад, пока, однажды, не выяснила в чём дело.

Случайно выяснилось, что дети и воспитательница били малыша. Дети накидывались на него, а воспитательница держала мальчика. Ужас матери этого ребенка невозможно описать. Больше он в детский сад не ходил. На этом закончилось общественное советское воспитание мальчика Абонга, у которого мать была бело-белокожая еврейка, а отец - чернокожий из Африки.
.
Воспитывать такого необычного ребёнка было очень интересно. Но моя жизнь была подчинена другой идее.

Мой выезд оказался делом непростым и я стремилась стать максимально полезной для движения. Интересы советской власти в отношении к евреям оказались противоречивыми. С одной стороны, они не хотели роста национального самосознания евреев и усиления тенденций на эммиграцию в Израиль, с другой стороны, они не видели другого товара, который могли предложить взамен на достижения западной цивилизации. Это противоречие выявилось при анализе категорий евреев получивших отказ и получивших разрешение.

При одних и тех же условиях, даже работая на том же предприятии, начальник отдела, к примеру, получал разрешение, а работавший у него инженер – отказ под предлогом секретности. Люди ходили растерянные, выбитые из рутины жизни: работа – дом, дом – работа и, главное, нельзя было рассчитать степень риска попасть в категорию отказника. Алогичная ситуация сводила с ума.

Порвав с прошлым, оказавшись изгоями, сидя на чемоданах, многие, получив отказ, впадали в депрессию. Огромное число отказников было создано в 1972-1973 годах. Критические обстоятельства выдвигают активных людей. Те, кто имел вкус к социальной активности, личный динамизм начали трансформировали в динамизм новой социальной группы – евреи-отказники.

Не смогу забыть волнение, когда впервые присутствовала на встрече с группой американских конгрессменов на квартире у Владимира Слепака. Меня потрясло то, что многие из них не только знали фамилии активных участников движения, но и были хорошо знакомы с их историями. Тогда, впервые, я прониклась мыслью, что какие-то круги на Западе серъёзно относятся к тому, что происходит в Союзе, и активно учавствуют в развитии новых тенденций. Это знание дало надежду и вселило веру, что и у меня есть шанс выиграть войну, личную войну за освобождение.

"Ребятки мои дорогие!
Опять я запуталась с номерами своих писем к вам. Темп жизни, в который я попала, не соответствует моему внутреннему и я растерялась. Нельзя объять необъятное, тем более с ограниченными физическими возможностями. Тем не менее, на лето я осталась в городе.
Я не хочу, чтоб Лена думала, что я недовольна её характером и жизненными установками. Если бы все люди были такие, как Лена, не было бы ни войн и ни драк. Я очень высоко ценю тебя, моя дорогая сестрица, но в нечеловеческой ситуации нужно ещё одно качество – упорство.
Иначе не пробить эти каменные стены. Я против того, чтобы вы стояли перед зданием ООН и голодали до смерти. Нужно вовлечь много людей, согласовать свои действия с группами активных граждан в разных странах.
Я очень рада, что вопрос о моем выезде поставлен перед советскими представителями в Америке. Ещё одна неуютная для них ситуация! Мечта: получить от Добрынина ответ и понять для какой цели они меня держат, а также есть ли у меня шанс на выезд.

Вчера получила письмо из Ливерпуля от женщин, которые объявили меня своим знаменем в борьбе за права человека. Ну что ж,знамя так знамя, лишь бы уехать! С другой стороны все эти люди,по сути дела, являются моим знаменем в борьбе за мое право быть человеком, а не рабом. Я уже писала, что ливерпульская группа адаптировала меня, Аврил Лаппин пишет очень часто. Она и Джейн Моонман мои главные корреспонденты в Англии."

"Лена,
ещё раз перечитала твоё письмо. Совершенно бессмысленно обращаться в советские инстанции. Только к Добрынину, только к нему одному, всё равно он перешлёт в КГБ. Добрынин живёт на Западе, с него можно требовать ответ. Остальные – таинственные невидимки.
Дорогие мои, прощаюсь. Желаю всем нам победы и скорой.
Осень пришла мгновенно. Вчера в 10 часов утра резко изменилась погода, мой организм перестраивается тяжело. Сегодня встреча с конгрессменами, но я не пошла, пристраиваюсь к осени. Поэтому такой корявый почерк .
Ещё раз целую.
Ида.

Продолжаю работать с малышом. Не смотря на мои неожиданные исчезновения, его мать не отказывается от моих услуг. Она видела, как изменился её сын с тех пор, как я с ним познакомилась. С каждым днём мальчик становился более уверенным в себе. Я спокойно отпускала его во время прогулок. Он уже не хватался за камень, когда люди нагло разглядывали его. Подбегал ко мне и брал за руку. Я знала, что происходило в его голове: «Смотрите, я не один, она тоже чёрная!»

Но КГБ не оставляло меня своим вниманием и в это время. Я замечала, что мы гуляем под присмотром нескольких человек, иногда даже женщин. Они располагались неподалёку от того места, где мы были с Абонгом. Не спускали с нас глаз, но не подходили близко и не затевали разговор.Часто я видела их, сидящими возле дома, где жил малыш, поджидающими меня.
Как я ни старалась, мой ум отказывался понимать почему они сидят возле дома, ходят за нами по дорожкам парка, какой смысл в их действии? Показать, что они не спускают с меня глаз? Ни на минуту я не забывала об этом.

Пробитый потолок в моей квартире давал возможность хорошо меня прослушивать.Перлюстрация корреспонденции позволяла КГБ контролировать всю мою жизнь. У них были трудности, конечно, так как я очень осторожна в выборе знакомых и друзей. Ко мне редко кто заходил в гости, «просто так поболтать» практически никто. Я жила полу- подпольной жизнью, ограничивая себя во многом, чтобы не дать врагу материал против себя, чтобы не дать возможность фабриковать с помощью «друзей» компрометирующий материал.

Будучи натурой деятельной, я не могла оставаться в стороне от кипучей жизни. Рутина грозила мне гибелью. Мне нужны были задачи. С каждым евреем, покинувшим Советский Союз, как бы исполнялась моя мечта. Каждый еврей, покинувшай Советский Союз при моей помощи, был моей личной победой над мучителями.

Трагедия моей собственной семьи, гибель всех родных в душегубке, гибель отца - офицера советской Армии, заставила задуматься об ответственности людей друг перед другом. Если бы кто-то рядом протянул к ним руку и сказал: «Следуйте за мной, здесь нельзя оставаться, вы погибните!», может быть они поверили бы соседу скорее, чем моей матери и были бы спасены. Никто не протянул к ним руку и не рассказал этим наивным людям, что их ожидает.

Поэтому упорно добивалась я выезда тех, кому добровольно взялась помогать. Я не ждала ни благодарности, ни вознаграждения. Моей задачей было победить власть ещё и ещё раз. За каждым уехавшим стоит его семья, его друзья и, помогая ему одному, я помогаю многим. Эта философия спасла меня от разочарований в людях, через которые проходят все, кто когда-либо помогал другим, чужим в беде. Многие считают, что тот, кому ты помогал, становится как бы твоим должником на всю жизнь. Наивные мысли.

Меня потрясло безумие, зверство и беспомощность мира, а может быть равнодушие, когда вечерние новости принесли известие об убийстве 11 израильских спортсменов в Мюнхине, на всемирной олимпиаде. Потрясло, как равнодушно мир отвернулся от трагедии, продолжая соревнования. Потрясло лицемерие советских властей, даже не пожелавших осудить бойню. Именно советскими автоматами были убиты спортсмены.

В знак протеста сто евреев Советского Союза послали в Президиум Верховного Совета заявления с отказом от советского гражданства. Много дней провели мы в приёмных ЦК и Президиума Верховного Совета. Никто с нами не желал разговаривать. Много телеграмм и писем было послано властям, пока мы не получили в союзном ОвиРе полу-официальный устный ответ, что «для еврея выход из советского гражданства решается с получением выездной визы. Другого пути освободится от советского гражданства нет».

Самыми активными в этот раз были Григорий и Исай Гольдштейн, братья, жители города Тбилиси, специально приехавшие в Москву после трагической гибели спротсменов. Поняв, что дальнейшие действия в Москве бессмысленны, они вернулись в Тбилиси, расчитывая продолжить борьбу за отказ от гражданства там, но были арестованы по обвинению в клевете на советский государственный и общественный строй.
В течение нескольких месяцев стряпалось* дело* Лишь после того, как копия справки из полиции города Мюнхена о том, что террористы были вооружены автоматами «калашников» была опубликована в западных газетах, братьев Гольдштейн освободили из под стражи, а дело закрыли.

Однако самая гуманная в мире власть никого не забывала и ничего не прощала.
Один из братьев, Григорий, через некоторое время был арестован и осуждён на год исправительных лагерей.

Сегодня очень неспокойно. Телефон не работает. Весь день пишу письма- «писательский день». Огромное, на трёх листах, письмо сестре, несколько писем родственникам узников и, конечно, в зоны. Сегодня есть о чём писать, получила письмо со статистикой еврейского населения мира. Очень интересно. Перепишу это парням, разошлю в разные зоны, будет им о чём подумать и поспорить. Следующие дни будут наполнены беготнёй и суетой, если ничего со мной не случится, если меня не арестуют, если меня не посадят под домашний арест, если, если, если... мне некогда будет писать много дней.
Получится большой перерыв между письмами. Нужно сделать это сегодня.

Что-то происходит вокруг меня. Может быть мои родные в Израиле болеют, может быть что-то случилось с ними, может быть кто-то из моих подшефных страдает, ждёт и надеется на мою помощь, думает обо мне и я это чувствую, может быть надо- мной самой нависла какая-то угроза? Мои мысли далеко. Трудно сосредоточиться на тексте. Так жить невозможно, надо пойти и позвонить кому-нибудь, узнать, что происходит в мире. Как будто вокруг дома всё спокойно, мой инстинкт не кричит об опасности.

Возле телефонной будки резко оборачиваюсь назад. Какой-то прохожий внезапно заинтересовался глупой афиш, может быть топтун.? Когда за мной ходит один топтун - я оцениваю это как напоминание о том, что их «глаза» всё время на мне. И чтоб я об этом не забывала. Сколько же сегодня?

Оказалось - двое мужчин и женщина, да ещё легковая машина. Тревожно! По невидимым признакам я стремилась понять как серъёзны их намерения сегодня. Неделями, месяцами ходили за мной разные люди, везде куда бы я ни шла. Терпеливо поджидали в машинах в самую лютую стужу. Я с ними никогда не разговаривала, не принимала их присутствие в качестве моей тени. Любой, самый невинный разговор можно было бы рассматривать, как признание с моей стороны законности их действий. Я разговаривала только с официальными представителями власти, когда меня официально ызывали в милицию или КГБ или приволакивали
силой.

Решила, что имея такую мощьную охрану лучше всего было бы пойти в лесок неподалеку от дома.Иначе эта сумасшедшая, сюрреалистическая жизнь свихнёт меня с ума. Лес может меня несколько успокоить, я знаю об этом. Машина с людьми движется за мной прямо по пешеходным дорожкам. Возле небольшого пруда я опускаюсь на землю. В голове сомнение : кто-нибудь может «случайно» толкнуть меня в воду.Лучше здесь не задерживаться.

Как я мечтала оказаться рядом со своими родными, спокойно жить, спокойно разговаривать, не оглядываясь и не всматриваясь в лица прохожих, подозревая каждого. Как я хочу жить не думая о пробитом в квартире потолоке, о том, что каждое моё слово, каждый стон и каждый вздох улавливается прослушками, усиливается и звучит в кабинете КГБ. Как бы я хотела оказаться сейчас одна возле этого крохотного пруда, одна, без топтунов за спиной, посидеть возле воды без мыслей и страха.
Хотя бы пять минут без них!. Свободной! А инстинкт говорит мне, что нельзя сидеть здесь! Передвинься туда, где есть люди. Здесь опасно. «Ну, вставай Ида!» - внушаю я себе.,Вставай!!!

Но я не встаю. Я так хочу посидеть возле воды ещё, ещё немного, последить за юркими рыбёшками, за грациозным движением водорослей на дне пруда, и смотреть на воду, такую спокойную и ровную.

Нельзя здесь задерживаться – сверлит в моей голове противная мысль, я одна. Может быть посидеть возле бабушек и дедушек, гуляющих с внуками? Нет, сейчас, с топтунами за спиной они меня раздражают. Я хочу побыть одна, совсем одна. Автомобиль с людьми в штатском упорно меня пожидает.

Что-же происходит? Надо позвонить. Может быть там аресты, может быть всех уже упрятали по тюрьмам и только я одна гуляю в лесу? Я пошла в сторону домов, там есть телефоны-автоматы и набрала номер Татьяны Сергеевны Ходорович.
«Татьяна Сергеевна, добрый день! Это говорит Ида Нудель. Всё ли у вас спокойно?» «Да, более или менее, почему ты спрашиваешь?»
«За мной сегодня открыто ездит машина. Я не понимаю в чём дело. Если у диссидентов всё спокойно, позвоню евреям, может быть у нас что-то происходит. До свидания, желаю спокойного дня».

Звоню Владимиру Слепаку.
«Володя, здравствуй, это говорит Ида Нудель. Скажи, пожалуйста, есть ли что-нибудь новенькое в Москве?»«Нет, сегодня я ни о чём не слышал».
«Давно ли ты дома?» «Можно считать, что весь день, я выходной сегодня. Почему ты спрашиваешь?» «Я с топтунами, ищу причину. Значит это связано со мной».

Что ожидает меня сегодня? Всё, что угодно, вплоть до ареста. Совершенно не хочу возвращаться в квартиру. Походила по улицам, зашла в магазин, купила какую-то немыслимую ерунду,лишь бы не возвращаться домой. Хожу по улицам, моя "охрана" следует везде, не скрываясь. Сколько времени можно вот так бродить,бегать от самой себя. Я должна вернуться в дом, под надзор прослушивающей аппаратуры. Должна взять себя в руки, взять в руки стонущее сердце. Жить нормально, ведь это и есть моя нормальная жизнь.

Ключ не лезет в замочную скважину! Что это означает? Кто-то заперся в квартире? Наконец дверь открывается. Быстро, не закрывая дверь, посмотреть, есть ли кто-нибудь внутри, вдруг мне придется быстро убежать. Отдёргиваю занавеску, пусто. Осматриваю углы, никого нет! Вещи переставлены! В квартире кто-то был в моё отсутствие! Теперь понятен конвой в течение дня. Они сторожили меня пока в квартире шёл обыск. Они могли сделать здесь всё, все что хотели:подложить в пищу отраву, наркотики или порнографию. Всё, что придёт в голову этим злым детям. Что я могу противопоставить? Решимость и последовательность в поведении. Что ещё есть у меня?

Но что их взволновало, что они искали в квартире? Моя почта идёт через их цензуру, все письма ко мне и все письма от меня. И даже, когда я получаю письма не на свой домашний адрес, даже в этом случае, КГБ знает об этих письмах, я уверена в этом. Получая письма довостребования в разных районах Москвы, я, фактически, играю сама с собой в игру .

Что они ищут такое, что заставило их прибегнуть к воровскому способу? Они знают, что я не собираюсь свергать советский строй, не собираюсь устраивать террористические акты, заговоры. А знают ли они об этом? Большинство из тех, кто нас изучают имеют высшее профессиональное образование, они не дремучие люди из 15 века. Меня не раз допрашивали вполне современные и образованные чиновники.
Почему они обыскивали меня сегодня? Может быть решили упрятать меня в тюрьму, а можт быть дать мне выездную визу?
Нужно взять себя в руки. Взять в руки книгу, забыть о «топтунах», забыть об обыске, забыть о завтрашнем дне. Но голову сверлит единственный вопрос: что искали в моей квартире, что нашли и что за этим последует ? Надо лечь спать, если я усну, то забуду обо всём. Лишь бы уснуть!

Художник Арон не выставлялся на советских вернисажах, так как его картины не отражали счастливую жизнь советского народа. Он был певцом еврейского страдания, еврейской боли, еврейской трагедии. На его картины не возможно было смотреть без душевного и даже физического содрогания. Гибель, трупы, скелеты, горы скелетов, написанные так, что казалось, ты слышишь, как каждый из них кричит о своей судьбе.

<section end=main /></div>

[[Категория:Проект «Сохранение памяти о еврейской деятельности в СССР»]]

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 8

2013-09-15T08:32:08Z

Gorozmey: добавлена категория «Проект «Сохранение памяти о еврейской деятельности в СССР»» с помощью HotCat

<browsetitle>Часть 2</browsetitle>
{{О_тексте
| ТИП СТРАНИЦЫ =2

| НАЗВАНИЕ КНИГИ =Рука в темноте

| НАЗВАНИЕ СТРАНИЦЫ =Часть 8


| ХАРАКТЕР МАТЕРИАЛА =11

| Подзаголовок =

| ОТНОСИТСЯ К СЕРИИ =



| АВТОР ПУБЛИКАЦИЙ=
| АВТОР=Нудель, Ида

| НЕСКОЛЬКО АВТОРОВ =

| КОЛЛЕКТИВНОЕ АВТОРСТВО =


| ЯЗЫК ОРИГИНАЛА =

| НАЗВАНИЕ ОРИГИНАЛА =

| ИЗ СБОРНИКА =

| ПЕРЕВОДЧИК =

| ДАТА СОЗДАНИЯ ОРИГИНАЛА = 31 августа 2013

| ДАТА ПУБЛИКАЦИИ ОРИГИНАЛА =


| КОПИРАЙТ =3

| В ЕЖЕВИКЕ =

| ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ =Публикуется Михаилом Израильским - племянником автора

| ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА =[[Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 7|Часть 7]]

| СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА =[[Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 9|Часть 9]]

}}

<div class="indent">

Общаться лишь при помощи писем с родным человеком – процедура довольно непростая, но когда адресат совершенно незнаком тебе - еще и мучительная.
В начале своей деятельности с письмами в лагеря меня сковывало многое: обстоятельства их настоящей жизни, цензура, чувство симпатии и сострадания. Я могу покупать в магазине продукты, читать книги, могу сама выбрать с кем хочу разговаривать, а с кем не хочу, я могу многое из того, что им запрещено и что у них отнято. Я могу лечь в постель и плакать, никто не будет видеть моей слабости. Их жизнь – война, каждый день. Война за себя, за своё достоинство. Мелкая, изнурительная, могущая довести до остервенения, война с окружающей серостью и примитивностью.

Что могу рассказать я им, которых совершенно не знаю, никогда не видела и не разговаривала. Все они такие разные. И по возрасту и по интеллекту. Каждый со своими странностями, со своими особенностями. О чём им писать? Как сделать письмо интересным? Я даже физически не могу написать 16 писем, даже не говоря о том где набрать столько тем. Более того, я и не знаю, кто чем интересуется.

Как сделать письмо интересным? Их наказали, изолировав от общества, значит я должна сообщать им события из жизни общества, от которого из изолировали.
Я начала переписывать для них информацию из израильского календаря, который мне дал Владимир Престин. В тексте письма пишу, что это из опубликованной только что книги по географии. Откуда цензор может знать, была ли такая книга опубликована или нет? Да у него и времени нет занятся проверкой.

Написала текст, размножила его в шестнадцати экземплярах по числу зон и разослала. Через две недели большая часть моих писем вернулась с пометкой «не положено». Что может быть «не положено» в тексте по географии Израиля? Слово Израиль? Я решила, что так просто не сдамся. Послала жалобу в ГУЛАГ, приложила полный текст своего письма.
В своей просьбе я просила подчеркнуть красным, синим, зелёным или жёлтым цветом информацию, которую «не положено» сообщать заключённым. Ответ из ГУЛАГа не получила, но мои следующие письма стали проходить к адресатам. Цель достигнута !

Жизнь моя была заполнена заботами о заключённых. Я собирала для них всё, что могло оказаться полезным, им самим, или их родственникам, ехавшим на свидание. Что у меня было? Честно сказать, у меня не было ничего. Ровно ничего, что могло бы оказаться им полезным. Но у других людей было.
К примеру: Американские туристы привозили замечательные японские стерео-открытки. Вобщем нужна была инициатива. Некоторые, узнав о моей проблеме, начали приносить в субботу к синагоге то, что могло оказаться полезным в зоне.

Пришлось потратить массу времени и сил, переговорить с множеством людей, пока поняла каким образом я могла бы влиять на положение еврейских заключённых. Познакомилась с адвокатами, которые защищали наших парней, часами поджидая их в адвокатских конторах. Некоторые отказывались со мной разговаривать. Может быть опасались провокации,не понимали как чужой человек смеет вмешиваться в такую деликатную ситуацию. Может быть некоторых подкупала моя искренность и они соглашались со мной разговаривать, проникались ко мне доверием. Многие годы я обращалась к ним по любым вопросам, получала самую квалифицированную консультацию, никто с меня денег не брал. Такие отношения сложились лишь с несколькими адвокатами.

Оказалось,что никто не может влиять на ситуацию в лагере, тем более адвокат. Карательная система не позволяет себя контролировать. Заключённый бесправен и беззащитен.
Я начала выяснять что же может «самая гуманная и человечная» советская медицина когда узнала историю Якова Ханциса и была потрясена бессмысленной, дикой жестокостью его мучителей. Никто не требовал отчёта о положении этого заключенного, никто за ним не стоял. Жена испугалась и плакать, дети были малы.

Случайно и от совершенно неожиданного официального лица я получила совет, который позволил мне понять зависимости внутри этой бюрократической системы и создать тактику защиты политического узника.
Я опробовала ее на защите прав наших парней и потом обучила нескольких матерей правозащитников. Блестящей ученицей оказалась Нина Ивановна Буковская, которая не только приняла мою систему без критики и сомнений, но и значительно превзошла мои успехи в ней.

Не являясь в прошлой, до подачи документов на выезд, частью бюрократической системы я не могла знать ее характер. Рассказав мне, случайно или осознанно, о системе внутренних отношений между руководителей разных уровней советской бюрократии, он подсказал мне логический путь по которому мне следовало бы пойти.

Этот человек намекнул, все человеческое всем не чуждо. Это значит, что слишком часто конкретные бюрократы из прокуратуры и милиции находятся в антогонических отношениях.
«Замечательно! Как определить, кто у кого на горле висит ?» - спросила я. «Это совершенно невозможно» - ответил он.

Я решила, что единственный выход в игре со всеми неизвестными это направлять свои жалобы сразу всем. Пусть сами разбираются, когда и против кого она будет использована. Моя цель – помочь заключённому, а кто ему поможет, прокуратура или компартия, не имеет значения.
Кроме того, я взяла за правило не отступать и добиваться получения ответа от администрации на свои жалобы. Даже самый примитивный ответ иногда даёт некоторую информацию и помогает строить тактику защиты.

Однажды, слушая передачу радиостанции «Свобода», я была потрясена обращением Нины Ивановны Буковской в защиту её сына, Владимира Буковского, политического заключённого, объмененного позднее на Луиса Корвалана, коммунистического лидера Чили.
Она испробовала все пути, которые мог позволить себе советский человек в 70х годах 20 века. Даже Андрей Дмитриевич Сахаров голодал в защиту Владимира. Мать не знала как спасти сына. Своё короткое письмо к Брежневу, которое было зачитано радиостанцией, Нина Ивановна закончила словами: «Если вам непременно нужна жертва, возьмите меня вместо сына!»

Утром следующего дня я была у неё дома.
«Нина Ивановна, умоляла я ее, поверьте мне, я знаю как и что нужно делать. Я помогла людям, которых никогда не видела. Вы поможете своему сыну.Не слушайте скептиков! Как мне найти слова, чтобы вы поверили? Моя система работает. Я не обещаю, что вы освободите его, но то, что он останется жив, я гарантирую.
Прежде всего нужно беспрерывно жаловаться. При полном бесправии, есть указы, которые власть выполняет. Они обязаны отвечать на жалобы трудящихся. И отвечают. У вас постоянно будет официальная и новая информация о Володе, которую будете передавать на Запад. Если же власти не будут отвечать, начнёте протестовать против нарушение указа Президиума Верховного Совета».
Нина Ивановна с большим сомнением слушала мою пламенную речь.

«Что вы теряете, если не получится?» - умоляла я. Среди диссидентов было рапространено мнение, что обращаться к властям аморально.И она оказалась , как бы, между двумя моральными установками.Нина Ивановна далеко превзошла свою учительницу.

Одной из «тайных сил» моей системы был факт, что я жила в Москве, в столице. Это слово само обладает волшебной силой. Я понимала волшебную силу этого слова и все свои документы заканчивала им, как самым клавным аргументом. Как провинциал завидует тому, кто живёт в Москве, завидует и благогвеет. Слово Москва и дерзкий текст моих писем и телеграмм заставляли думать, что я имею право.

Мои дорогие, дорогие!
После двухнедельного перерыва, наконец получила гору писем. Почти три часа сидела, не отрываясь, разговаривала с вами. Неужели только такой способ общения нам суждён? Опять вы обсуждаете мое поведение.Как вам объяснить? Не так давно, когда мне самой было ох как худо, я получила от Володи Маркмана открытку. В ней было написано: «Ида, почему ты молчишь, я без твоих писем не могу!». И когда я хочу что-то сделать для себя, в ушах звучит эта фраза. Но я делаю что-то и для себя. Иначе можно разум потерять, но фраза часто звенит в голове. Может быть я не права. Может быть. Моя проблема в том, что я не умею делать свою работу спустя рукава. Или делать, или мимо пройти.

О занятиях английским. Занятия были регулярными небольшой отрезок вермени. Я должна признаться, что с удовольствием сажусь за книгу, меня не надо принуждать. Настроение совершенно ровное, бывают минуты слабости, но не так уж часто.
Получила письмо от Миры Натановны. Она пишет, что мои письма к Лассалю были конфискованы за «сведения не подлежащие оглашению».Информация об Израиле?
Михаэль через своих друзей передал мне, что надеется к Новому году увидеть меня. Но он уже несколько раз обещал и каждый раз отменял свои обещания. Поэтому я воспринимаю эту информацию с двойным чувством: надежды и сомнения.

Нина Ивановна Буковская уехала отдыхать на две недели. Она совсем вымоталась. У меня сейчас меньше подшефных.

"Лена, зря так бурно реагируешь на письмо о возможных осложнениях. Я даже не знаю, как поступать. Не предупреждать? Предупреждать? Я эту жизнь выбрала для себя сознательно. Это моё решение. Пожалуйста, прими его как факт. Пожалуйста.Целую вас, мои дорогие."

Мне удавалось помочь почти каждому, о чьих проблемах я узнавала. Я не могла их освободить, я не могла их уберечь от конфликтов с администрацией и заключёнными, но я научилась укладывать их в больницу, получать дополнительное питание, восстанавливать переписку с родными и друзьями, иногда вытаскивать из карцера, кого-то сохранила от изнасилования, окружила стеной «неприкасаемости».

Иногда администрация лагеря предпочитала не вступать в конфликт со мной. Удалось сохранить живыми и относительно здоровыми нескольких евреев, которые не смогли адаптироваться к уголовной среде.Я называла вещи своими именами и жалобы звучали как обвинительный приговор; мои телеграммы протеста опасались принимать на телеграфе. Почему КГБ, следя за каждым моим шагом, позволяло мне ?

Как-то друзья- диссиденты рассказали, что есть информация о том, что у Шимона Грилюса серьезная проблема с рукой. Родственников у Грилюса в Союзе не осталось, письма и просьбы посылала молодая женщина, которую звали Мара.
Написала Маре письмо и попросила сообщить мне, что она знает о больной руке Шимона и не могла бы она выписывать для меня те куски его писем, которые касаются информации о состоянии его здоровья, может я смогла бы ему помочь.

В своем ответе Мара сообщает, что «родственники Грилюса в Израиле не согласны с тем, чтобы я сообщала вам содержание его писем»И более нагло: «никто не может помочь, может быть у вас связи в КГБ?»

Пришлось обратиться к Моисею Менделевичу, чтобы он убедил эту женщину выполнить мою просьбу. Тогда то я и узнала, что у Грилюса привычный вывих плечевого сустава и, когда ему приходится носить тяжести, плечо выворачивается.

Все что знала о руке Шимона Грилиуса я честно изложила в жалобе главному врачу ГУЛАГа и всем тем, кто имел прямое или косвенное отношение к судьбе заключённого. Прокоментировав цитатой из закона: «исполнение наказания не имеет целью причинение физического или морального страдания» обвинила администрацию в том, что болезнь заключённого используется для ужесточения режима его содержания.

Приблизительно через месяц получила письмо от начальника лагеря, в котором содержался Шимон, с отчётом о лечении руки Шимона. Начальник лагеря меня заверял, что Грилюсу впредь будет предоставляться работа в соответствии с его состоянием здоровья. Я поверила, что Шимона обследовали в лагерной больнице. Что на самом деле произошло я узнала через несколько лет. На следующий день после освобожднеия мы шли с Шимоном по московской улице и я вспомнила о его руке.
«А что было с твоейй рукой?» - спросила я.
«Ах, с рукой, это была любопытная история». И рассказал, что его вызвали к врачу. Шимон насторожился, любой контакт с администрацией не обещает ничего хорошего. Врач вёл себя необычайно вежливо, что ещё больше настораживало. И неожиданно делает Шимону выговор, дескать, чем жаловаться, обратился бы сразу ко мне. Шимон не понял в чём дело. Однако медицинская помощь ему была оказана и освобождение от тяжёлых работ получил.

«Ты не знал, что я написала жалобу?» - спрашиваю я.
«Ты, правда? У меня было плохо с рукой, совершенно замучился, вдобавок меня поставили на очень тяжёлую работу, была опасность искалечить руку. Но как ты об этом узнала?»

Ко мне пришла очень пожилая женщина, Геся Пенсон. Её сын был арестован и осуждён на десять лет за намерение похитить самолёт и нелегально покинуть Советский Союз. «Ида я прошу вас мне помочь. Мне больше не к кому обратиться, все меня осуждают» - сказала она.
«Если у вас серъёзный разговор, то пойдём на улицу, моя квартира на оперативном прослушивании. Посмотрите, как я живу» - и я указала ей на пробитый потолок.
«Почему вы не отремонтируете потолок?» - спросила она.
«Они пробьют в другом месте. Подумают, что это меня очень раздражает и начнут испытывать на мне новый способы давления. Я решила не реагировать. То, что я не хочу чтоб они знали – пишу на бумаге. Но разговаривать путём записочек очень сложно, поэтому пойдем на улицу. Пока они к нам пристроятся, со своими подслушками мы успеем поговорить».

Мы спустились в лифте на первый этаж и вышли на улицу.
Ждали нас КГБешники или нет, сегодня меня не волновало. Я не хотела превращать свою жизнь в детективный роман, поэтому вела себя, чаще всего, естественно.
Геся мне рассказала, что ее мучает сознание того, что так мало делается для освобождения её сына и его товарищей. Годы бегут стремительно. Сегодня это уже не преступление – желание покинуть Советский Союз. Сегодня это норма жизни многих евреев, немцев, русских, армян, украинцев – всех тех, кто не согласен с этой милой системой. Те же, кто были первыми, до сих пор томятся в заключении. Мир о них забыл. Она хочет напомнить миру и руководителям государства Израиль об ужасной несправедливости по отношению к этим первым. Она согласна делать всё. Она согласна выйти на демострацию с плакатом в защиту сына и его товарищей. Все её знакомые против такого шага. Она больше не может так жить. Она должна помочь своему сыну.

Эта пожилая женщина поставила меня перед моральной проблемой. С одной стороны она права, она как мать права. С ругой стороны, она такая слабая! Если толкнёт милиционер или хулиган из толпы? Как она пройдёт через тяжёлый стресс демонстрации? Ей может стать плохо? Поднимется давление? Кровоизлияние?

«Геся, демонстрация на улице – очень тяжёлое состояние»
«Я знаю, Ида. Я готова на всё. Я не могу больше сидеть и ждать. Я сгораю. Я очень старая и ещё пять лет не проживу. Я готова на всё. Помогите мне выйти на демонстрацию. Я готова выходить пока власти это не надоест. Я понимаю, что меня могут выслать из страны и Боренька останется без свиданий. Он согласен со мной. Мы обсудили это на последнем свидании. Помогите мне, Ида».

Мне тяжело сказать «Да, согласна», ещё тяжелее мне сказать «Нет».
«Геся, вы не представляете, как тяжело стоять на демонстрации перед агрессивной толпой» - говорю я. «А вы не представляете, как тяжело ехать к сыну и затем уезжать, оставив его в лагере. С этим ничего не может сравниться. Не бойтесь за меня, помогите».

Я согласилась. Позвонила Якову Рахленко и Захару Тескеру и попросила зайти ко мне. Мы, в четвером, обсудили детали демострации, парни приготовят всё. Перед зданием ЦК КПСС Геся Пенсон подняла плакат с требованием освободить её сына. Через минуту проехала милицейская машина. Ещё через несколько мгновений подкатила чёрная машина, из неё вышел милиционер и штатский. Милиционер взял из рук Геси плакат и тут же его разорвал. Подошёл ещё один, они встали с двух сторон. Геся, небольшого роста, седая, старая женщина, казалась маленьким ребёнком возле могучих фигур. Она не сопротивлялась, вошла в машину не оглядываясь. Меня не тронули, хотя я стояла рядом и не скрывала, что пришла с этой женщиной. Через несколько часов её выпустили, потребовав покинуть Москву.

На следующий день Геся вышла снова. В этот раз она подняла плакат перед зданием Президиума Верховного Совета. Простояла недолго. Может быть пять минут. В подобных ситуациях время тянется мучительно. Внутренне напряжение настолько велико, что лишь ждёшь, когда же это кончится. Проходившие люди не вмешивались, не задавали вопросы, многие, опустив голову пробегали, опасаясь быть вовлечёнными в конфликт, некоторые, замедлив шаги, старались пробежать глазами текст плаката на груди старой женщины.

«Ну где же милиция, Ида. Я больше не могу стоять. Зря я пошла второй раз. Я очень устала. Они не хотят забирать меня сегодня» - говорила она нервно.
Дальнейшее произошло как и в первый раз. Подбежали миоиционеры, подъехала машина, женщину взяли за руки и, можно сказать, внесли в машину. Геся не сопротивлялась. Она позвонила Якову уже из Риги. Через несколько дней она снова позвонила и рассказала, что её вызвали в Овир и предложили немедленно покинуть Советский Союз.

"Ребятки мои дорогие!
Вы недовольны моими письмами, но в них видна моя душа и суть. Что ещё нужно от писем? О деталях быта – неинтересно. Да и не всегда я могу откровенно написать. Мы должны помнить всегда – письма идут через цензуру. Вы даже можете узнать личный номер цензора. Он оставляет свой знак на внутренней стороне конверта, на линии, которая склеивает две части.
Со своим плохим настроение в ноябре-декабре справилась. Адаптировалась и к пробитому потолку тоже. Почти неделю крутилась вокруг Маргариты Сусленской. Она ездила на свидание. Надо было помочь до и после.
Якову разрешили лишь одни сутки свидания. Что они вытворяли с Маргаритой потом, описать невозможно. Она вернулась совершенно истерзанная психологически, практически в истерике.
Её обыскивали восемь часов. Раздевали до гола, прощупывали волосы. Вызвали какого-то мужчину, сказали, что он врач-гинеколог. Без хирургических перчаток, так, голыми руками, делал ей гинекологический осмотр.

«Почему ты согласилась?» - возмутилась я.
«Они угрожали, что не выпустят из зоны. Я была одна. Опасалась, как бы не надругались. Пока вы начали бы беспокоиться, прошло бы ещё двое суток. Я была вынуждена согласиться».
«Что они искали?»
«Письма» - ответила Маргарита и протянула мне две крошечные трубочки. «Не нашли, но измучили ужасно» сказала она.
«Ну, Маргарита, тебе причитается особая медаль» - сказала я.
Она слабо и грустно улыбнулась.

" Вчера была на семинаре в частной квартире. Было очень много народа и душно. Но, всё таки, побыла немного среди людей, которые заняты другими проблемами, послушала их. Интересно окунуться в другой мир. Некоторые живут нормальной человеческой жизнью, иногда я завидую им. Иногда. Сегодня болит сердце, но это пройдёт. Нужно погулять в лесу, подышать воздухом и полюбоваться природой.
Целую вас всех очень крепко."Ида

<section end=main /></div>

[[Категория:Проект «Сохранение памяти о еврейской деятельности в СССР»]]

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 7

2013-09-15T08:31:49Z

Gorozmey: добавлена категория «Проект «Сохранение памяти о еврейской деятельности в СССР»» с помощью HotCat

Публикации:Ида Нудель●●Рука в темноте●Часть 2

2013-09-12T13:13:07Z

Gorozmey:

Файл:Хирбет Каяфа 21.jpg

2013-08-16T12:47:24Z

Gorozmey: Хирбет Каяфа (Шаараим)

Хирбет Каяфа (Шаараим)

Файл:Хирбет Каяфа 20.jpg

2013-08-16T12:45:12Z

Gorozmey: Хирбет Каяфа (Шаараим)

Хирбет Каяфа (Шаараим)

Хирбет Каяфа

2013-08-16T11:46:32Z

Gorozmey: Перенаправление на Хирбет Каяфа (Шаараим)

#REDIRECT [[Хирбет Каяфа (Шаараим)]]

Хирбет-Каяфа

2013-08-16T11:06:39Z

Gorozmey: Перенаправление на Хирбет Каяфа (Шаараим)

#REDIRECT [[Хирбет Каяфа (Шаараим)]]

Объединенное царство

2013-08-16T10:29:34Z

Gorozmey: Перенаправление на Израильское царство

#REDIRECT [[Израильское царство]]

Файл:Хирбет Каяфа 19.jpg

2013-08-13T11:25:47Z

Gorozmey: Хирбет Каяфа (Шаараим)

Хирбет Каяфа (Шаараим)

Файл:Хирбет Каяфа 18.jpg

2013-08-13T11:24:34Z

Gorozmey: Хирбет Каяфа (Шаараим)

Хирбет Каяфа (Шаараим)

Файл:Хирбет Каяфа 17.jpg

2013-08-13T11:22:54Z

Gorozmey: Хирбет Каяфа (Шаараим)

Хирбет Каяфа (Шаараим)

Файл:Хирбет Каяффа 16.jpg

2013-08-13T11:10:33Z

Gorozmey: Хирбет Каяффа (Шаараим)

Хирбет Каяффа (Шаараим)

Файл:Хирбет Каяффа 15.jpg

2013-08-13T11:09:19Z

Gorozmey: Хирбет Каяффа (Шаараим)

Хирбет Каяффа (Шаараим)

Файл:Хирбет Каяфа 14.jpg

2013-08-13T11:05:37Z

Gorozmey: Хирбет Каяфа (Шаараим)

Хирбет Каяфа (Шаараим)

Файл:Хирбет Каяффа 13.jpg

2013-08-13T11:02:39Z

Gorozmey: Хирбет Каяффа (Шаараим)

Хирбет Каяффа (Шаараим)

Файл:Хирбет Каяфа 12.jpg

2013-08-13T11:01:34Z

Gorozmey: Хирбет Каяффа (Шаараим)

Хирбет Каяффа (Шаараим)