Еврейское наследие в контексте мировой культуры: О переводе и диаспоре
| ← Содержание | Книга: [[{{{АВТОР ПУБЛИКАЦИЙ}}}●●Еврейское наследие в контексте мировой культуры Выпуск 1|Еврейское наследие в контексте мировой культуры Выпуск 1]]
|
→ |
| Опубл.: 1990 год. |
 |
Это только начальный черновик статьи, которая находится сейчас в работе. Вы тоже можете дополнить ее.
Если вы хотите установить контакт с автором статьи, посмотрите историю изменений. |
О переводе и диаспоре
Нам выпало на долю быть свидетелями великих исторических перемен. На наших глазах облик мира изменяется стремительно и непредсказуемо. Нет никаких сомнений в том, что эти изменения затронут самое сердце мировой культуры.
Бег времени завораживает и приводит в растерянность. Однако изменчиво и многолико не только время, но и пространство. В пространстве культуры возникает ошеломляющая разноголосица.
Миры, доселе Герметически изолированные, приходят в соприкосновение, на месте вчерашнего единств: проступают внутреннее разнообразие и противоречивость.
Непосредственная реакция обыденного сознания на эту ситуацию стремление жить сегодняшним днем, сегодняшним номером газеты эгоистический партикуляризм, отказ от поиска общего языка, отказ от попыток синтеза. Эта жизненная позиция находит подкрепление B скепсисе релятивизме, вызванных крахом идеологий.
Но культура не существует вне своего глубинного исторического измерения. Это тем более верно, когда речь идет о еврейском народе, который н протяжении своей долгой истории не раз находился в эпицентре бурны социальных и культурных процессов; однако при этом само его существование в конечном счете, всегда было обусловлено не изменчивыми актуалиями, но исторической памятью.
То же можно сказать и о пространственной специфике нашего бытия: многообразные условия жизни евреев определяли различны Формы выражения религиозно-национальной сущности, и при отсутствии внешних связующих факторов единства территории, языка и т.д. — глубинной синтезирующей силой всегда было еврейское наследие.
В сущности, диаспора, переживаемая еврейским народом, является модель отчуждения человека в западной цивилизации. Принято сетовать на излишнюю специализацию, на отсутствие энциклопедистов, людей "всеобъемлюще знания". На деле истинной проблемой является то обстоятельство, что даже сферы, в которых современный человек вполне компетентен, не синтезируют его личностью, а, напротив, вызывают ее раздвоение, распыление ввергают его в духовную диаспору. Противостояние диаспоре означает поиск синтеза, восстанавливающего самотождественность личности.
Здесь нет легких путей. Формула "единая по форме и национальная содержанию" пережиток наивного XIX века, цинично использованный в нов время. Доверчивые интернационалисты представляли себе "национальную форму" как некую оболочку, скрывающую содержание, и верили, что перевод этого содержания из одного культурного контекста в другой не более сложен, чем обычное переодевание.
Подобно им, сциентистские утописты верили в универсальность научно метода. Конец ХІХ и большая часть ХХ века прошли под знаком нарастающего и повсеместного признания роли языка, "формы" вплоть до отрицания самой возможности перевода. Здесь И шпенглеровское представление обособленности культурных организмов, и гипотеза лингвистической относительности, и еще более крайнее утверждение сторонников деконструкции, что никакой текст не может быть истолкованием (и тем более переводом) другого текста.
Увы, тут следует признать: "расцвет искусства перевода в эпохи реакции" — фальшивый расцвет, он связан с тоталитарным требованием прозрачности, понятности И доступности, отводящим для индивидуальной и национальной специфики роль побочного украшения, необязательного довеска к регламентированной всеобщей сущности.
Мандельштам иронизировал: "И может быть в эту минуту меня на турецкий язык японец какой переводит и в самую душу проник" и предостерегал: "Не искушай чужих наречий..." Синтез культур и времен дается дорогой ценой, ценой самопожертвования: "и своею кровью склеит двух столетий позвонки".
Однако альтернативы переводу нет — переводу не как технической процедуре, а как драматическому диалогу культур, причем, именно там, где особенно остро переживается диаспора, диалог может достичь предельной напряженности и плодотворности. Отказ от перевода или замена его суррогатом усугубляют отчуждение человека, отчуждение между людьми и народами. Человек, язык которого непонятен, нем для меня ("немец" говорили встарь о всяком человеке, язык которого непонятен); тот же, кто лишен дара речи, для меня не человек. Поэтому, чтобы относиться к другому как к человеку, я должен понять его язык, его логос.
Перевод был всегда насущной проблемой для "народа единого, рассеянного среди народов" (Библия), и сама традиция перевода Торы была заложена уже во времена Эзры. Великий лингвист Роман Якобсон мимоходом обмолвился о "старозаветном символе вавилонского смешения языков как Божьей каре и новозаветном символе дара, ниспосланного Святым Духом и утвердившего множественность языков как проявление благодати". Не говоря уже о том, что вавилонское смешение языков допускает прямо противоположное толкование (см., например, В.Н. Топоров, "Пространство культуры и встречи в нем". Восток - Запад, т. 4), вся еврейская традиция противостоит такой трактовке.
Тот, кто видит в вавилонском столпотворении причину многообразия языков, — а таков был взгляд, принятый в Европе вплоть до Нового Времени, будет удивлен рассказом Агады о том, что 70 языков (условное обозначение всех языков мира) были даны Адаму. Еще более знаменательна агада, гласящая, что дарование десяти заповедей на Синае сопровождалось, так сказать, симультанным переводом на те же 70 языков.
Согласно Ѓалахе, молиться и произносить благословения можно на любом языке. Это не значит, будто еврейская традиция не осознает опасностей перевода. Предостережение Тосефты "переводящий Писание дословно лжец, добавляющий от себя богохульник" ставит трудноразрешимую дилемму. Широко известна агада, гласящая, что после того, как 70 толковников закончили свой греческий перевод Библии (Септуагинту), мир погрузился во тьму на три дня. Но гораздо менее известно, что Ѓалаха в принципе признает аутентичность перевода Торы на греческий.
"Таргум" на иврите означает и "перевод", и (особенно в Талмуде) "толкование"; ср, английское translation или латинское interpretatio. Перевод в его двойном значении как диалог между различными этническими культурами и как диалог между разными слоями одной культуры - находится в центре внимания нашего журнала. Возможности и трудности перевода, контакта, взаимопонимания - вот круг наших тем, и нам бы хотелось, чтобы журнал не только говорил о них, но и сам служил ареной их выявления.
Культурное, религиозное, национальное пробуждение породило в СССР прессу нового типа. Интересы сдвинулись, в первую очередь, к освоению тех духовных сокровищ, которые оставались до сих пор "государственной тайной"... Однако ни культуртрегерство, ни актуальная журнальная полемика не заменят творческого осмысления вновь открытых духовных богатств; их экстенсивное освоение должно дополняться глубинной, интенсивной творческой разработкой.
Если бы наш журнал мог способствовать пробуждению такого творчества, мы бы считали, что наша цель достигнута. Ознакомление русскоязычного читателя с еврейским культурным наследием и с опытом его усвоения в западной философии и филологии является важной и естественной функцией нашего издания. Однако еще более важным представляется пробуждение и поддержка встречного творческого процесса в русскоязычной культурной среде, процесса, который еще только намечается.
Несколько слов о содержании этого, первого номера. Он открывается статьей р. Й.Д. Соловейчика. Согласно его концепции, истинное бытие народа и личности - это та весть, которую они несут миру. Такое бытие, возможное только B сообществе внимающих ему индивидуумов И народов, есть приобщение к бытию-логосу и живое становление этого логоса. Диалектика такого становления, ведущая от Голоса к Слову, заставляет нас задуматься о современном советском обществе: гласность освободила Голос - и дальнейшее развитие состоит в мучительных поисках Логоса.
В статье проф. Лейбовича резко выражен тезис о непереводимости языка религии на язык культуры и наоборот. Те, кто верит в возможность подобного перевода, должны быть благодарны скептикам, предостерегающим их от соблазна избрать легкий путь, ведущий к мнимой гармонии.
Статья Ш. Розенберга парадоксально утверждает и невозможность такого диалога, и необходимость его.
Хэролд Блюм развертывает перед нами полную драматизма картину картину литературной преемственности, заставляющую вспомнить концепцию русских формалистов борьбе литературных школ (Тынянов). В его освещении диалог поколений весьма далек от идиллии, но именно он составляет жизнь и душу культуры. Хэролд Фиш дает несколько более сбалансированную и гармоничную трактовку той же проблемы, показывая нам, что поиск путей в будущее является одновременно интерпретацией прошлого, окрашенной "радостью узнавания".
Арье Барац ставит одну из насущнейших проблем современного общества проблему терпимости - и в перспективе еврейской традиции, и с точки зрения экзистенциальной философии. Мы надеемся, что его полемически заостренная статья вызовет встречные дискуссионные доводы.
Эссе р. Адина Штайнзальца устанавливает разграничение И взаимную Дополнительность трех сфер культуры естественных наук, математики и религии путем анализа концепции времени, присущей каждой из этих сфер.
Статья Ильи Дворкина показывает, что столь фундаментальная категория человеческого мышления, как "существование", находится в сильной зависимости от языка.
Журнал издается Отделением иудаики Академии мировых цивилизаций руководствуясь основными принципами этой Академии, стремится внести посильный вклад B дело сближения И взаимопонимания различных цивилизаций. Мы хотели бы верить, что наше издание встретит заинтересованный отклик читателей.
Редакция.
